Читаем Формула Бога онлайн бесплатно

Мужчина чиркнул спичкой о коробок и поднес язычок голубовато-пурпурного пламени к сигарете. Прикурив, глубоко затянулся и выпустил облачко сизого дыма, которое, медленно поднимаясь, причудливо меняло форму. Окинув улицу взглядом голубых глаз, скрытых за стеклами темных очков, незнакомец отметил про себя умиротворяющее спокойствие, царившее в этом чарующем своей красотой уголке.

Светило ласковое солнце. Из глубины подернутых свежей зеленью ухоженных садов на улицу выглядывали аккуратные деревянные особнячки. Листва нежно трепетала под едва уловимым дыханием утреннего ветра; теплый воздух, пронизанный душистыми ароматами цветущей глицинии, полнился мелодией, сотканной из деловитого стрекота прячущихся в газонной траве цикад и убаюкивающего жужжания одинокой колибри. Время от времени в гармонию звуков природы врывался задорный смех и веселые выкрики белокурого мальчугана, который вприпрыжку носился по соседнему проулку, запуская ярко раскрашенного воздушного змея.

Весна в Принстоне.

Откуда-то издалека вдруг донесся неясный шум, привлекший внимание мужчины в темных очках. Вытянув шею, он устремил глаза в дальний конец улицы. Из-за поворота на нее влетели на большой скорости три полицейских мотоцикла, за которыми следовала вереница автомобилей. По мере приближения кортежа тарахтение мотоциклетных двигателей усиливалось, перерастая в оглушительный рев. Мужчина вынул сигарету изо рта и загасил ее в стоявшей на подоконнике пепельнице.

— Они на подъезде, — бросил он, повернув голову в глубь комнаты.

— Включаем запись? — спросил другой, ставя указательный палец на клавишу катушечного магнитофона.

— Да, так будет лучше.

Кавалькада автомобилей со скрипом покрышек остановилась на противоположной стороне улицы у двухэтажного белого дома в стиле неогрек с портиком на фасаде. Полицейские в форме и в штатском оперативно распределились, взяв под контроль прилегающую территорию. Крепко сложенный молодец, очевидно телохранитель, распахнул дверцу черного «кадиллака», замершего точно напротив входа в дом. Из лимузина вышел пожилой мужчина с сединой на висках и затылке и начинавшейся ото лба лысиной и поправил на себе строгий темный костюм.

— Вижу Бен-Гуриона, — прокомментировал от окна в доме напротив мужчина в солнцезащитных очках.

— А что наш друг? Еще не «нарисовался»? — по интересовался возившийся с магнитофоном напарник, сожалея, что не может подойти к окну и собственными глазами лицезреть происходящее.

Мужчина в очках перевел взгляд с «кадиллака» на дом. В дверях как раз появилась хорошо знакомая фигура пожилого сутуловатого человека с зачесанной назад серебристой шевелюрой и пышными пепельными усами. С улыбкой на лице он спускался по лестнице навстречу гостю.

— А вот и он, тут как тут!

Из динамиков магнитофона зазвучали голоса хозяина и его гостя.

— Шалом, господин премьер-министр.

— Шалом, профессор.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель. Мне очень приятно принимать у себя знаменитого Давида Бен-Гуриона.

Государственный муж рассмеялся.

— Вы, должно быть, шутите. Это мне чрезвычайно приятно. Не каждый день попадаешь в гости к великому Альберту Эйнштейну.

Мужчина в темных очках посмотрел на напарника.

— Ты записываешь?

Второй глянул на колеблющиеся стрелки индикаторов аппаратуры.

— Да. Не беспокойся.

У дома напротив, расположившись на фоне живого ковра из зеленой листвы и лиловых цветов глицинии, вьющейся по внешней стороне веранды, Эйнштейн и Бен-Гурион во всполохах ярких блицев позировали перед объективами фоторепортеров. Весенний день радовал чудесной погодой, и ученый предложил своему гостю провести беседу под открытым небом, указав туда, где на еще влажной от росы траве стояли деревянные садовые кресла. Фотокорреспонденты и операторы кинохроники запечатлели, как Эйнштейн и Бен-Гурион усаживались, и продолжали снимать, чтобы не упустить какой-нибудь важный момент. Через несколько минут один из сотрудников охраны, раздвинув в стороны руки, приблизился к представителям прессы и попросил их удалиться. Оставшись в саду одни, премьер-министр и ученый, наслаждаясь теплом ласкового солнца, приступили к неспешной беседе.

Звукозаписывающая аппаратура в доме напротив работала исправно, фиксируя на пленке каждое слово собеседников.

— Надеюсь, ваш визит протекает успешно, господин премьер-министр?

— Да, мне удалось заручиться поддержкой и получить значительные финансовые пожертвования, слава Богу. Следующий пункт в маршруте этой поездки Филадельфия, где, по моим ожиданиям, мы получим дополнительные средства. Но, вы же понимаете, денег никогда не бывает достаточно. Наше молодое государство окружено врагами и нуждается в любой помощи, какую ему могут предоставить.

— Израиль существует всего три года, господин премьер-министр. И это естественно, что страна испытывает трудности.

— Но чтобы их преодолеть, профессор, нужны деньги. На одном энтузиазме далеко не уедешь.

Трое парней в темных костюмах, ворвавшись в дом напротив, обеими руками держали пистолеты, нацеленные на двух застигнутых врасплох субъектов.

— Freeze! [1]— прорычал один из вооруженных людей. — Мы из ФБР! Не двигаться! Руки вверх и без резких движений!

Человек в солнцезащитных очках и его помощник подняли руки, не выказывая никакого беспокойства. Фэбээровцы, с пистолетами наизготовку, приблизились к ним.

— Лечь на пол!

— А вот это уже лишнее, — спокойно возразил человек в очках.

— Я кому говорю: на пол, лицом вниз! — рявкнул фэбээровец.

— Успокойтесь, ребята, — стоял на своем человек в очках. — Мы из ЦРУ.

Фэбээровец нахмурил брови.

— И можете это доказать?

— Могу. Если мне позволят вынуть из кармана удостоверение.

— Вынимайте. Но без резких движений.

Мужчина в темных очках медленно опустил правую руку и извлек из кармана пиджака «корочку», которую и предъявил агенту ФБР. Документ с круглой эмблемой Центрального разведывательного управления удостоверял, что человека в темных очках звали Фрэнком Беллами и что он являлся оперативным сотрудником первого класса. Фэбээровец жестом приказал своим коллегам опустить оружие и обвел взглядом помещение.

— И чем же здесь занимается УСС [2]?

— УСС больше нет, придурок. Теперь мы называемся ЦРУ.

— Окей. И чем здесь занимается ЦРУ?

— Вас это не касается.

Фэбээровец вперился глазами в звукозаписывающую аппаратуру.

— Вот как! Поставили на прослушку нашего гениального ученого?

— Вас это не касается.

— Закон запрещает слежку за американскими гражданами. Или вам это неизвестно?

— Премьер-министр Израиля не является гражданином Соединенных Штатов.

Полученный ответ поверг фэбээровца в задумчивость. Обмозговав слова парня из конкурирующей организации, он пришел к выводу, что у того хорошая «отмазка».

— Мы уже несколько лет бьемся, чтобы послушать, о чем говорит наш друг в узком кругу, — сказал он, глядя через окно на Эйнштейна. — По нашим данным, он и Элен Дюкас, эта его, так сказать, секретарша, сливают секретную информацию Советам. Но Гувер не дает нам санкции на установку микрофонов. Боится последствий, если наше светило вдруг обнаружит, что его слушают. А вам, — фэбээровец почесал затылок, — по-видимому, удалось это все обтяпать.

Беллами скривил свои тонкие губы, изобразив что-то, весьма отдаленно напоминавшее улыбку.

— Это ваши проблемы. А теперь проваливайте отсюда, и побыстрее, — он кивнул головой в сторону двери. — Не мешайте большим мальчикам работать.

У фэбээровца презрительно дернулся уголок рта.

— Говнюки — они и есть говнюки. Наци гребаные, — пробурчал он, поворачиваясь к двери. И махнул рукой своим товарищам: — Уходим, ребята.

Не успели люди из ФБР выйти, как Беллами буквально прилип носом к оконному стеклу, наблюдая за двумя пожилыми евреями, беседующими в саду дома напротив.

— Как запись, Боб? Идет?

— Да, — ответил напарник. — Беседа уже вступила в основную фазу. Сейчас сделаю погромче.

Боб повернул ручку регулировки громкости звука, и в комнате опять четко зазвучали голоса.

— … обороны Израиля, — произнес Бен-Гурион, очевидно, завершая какую-то мысль.

— Не знаю, смогу ли я это сделать, — ответил Эйнштейн.

— Не сможете или не захотите, профессор?

Повисла короткая пауза.

— Я, как вам известно, пацифист, — возобновил разговор Эйнштейн. — И полагаю, что над миром и так уже нависло несметное число угроз. Мы постоянно играем с огнем. А то, о чем вы упомянули, таит в себе такую невероятную мощь, что я, право, не знаю, достигли ли мы достаточной зрелости, чтобы обладать и распоряжаться ею.

— Тем не менее именно вы убедили Рузвельта в необходимости работы над бомбой.

— Это совсем другое. Бомба была нужна для победы над Гитлером. Кроме того, знаете ли, я уже раскаялся в том, что убедил президента ее сделать.

— Вот как? А если бы нацисты создали ее первыми? Что было бы тогда?

— Конечно, — согласился Эйнштейн, все еще колеблясь. — Это было бы поистине катастрофично. Как мне ни трудно это признать, создание бомбы являлось, если так можно выразиться, необходимым злом.

— Своими словами вы подтверждаете мою правоту. То, о чем я вас прошу, может стать необходимым злом для обеспечения выживания нашего молодого государства. Я хочу сказать, что вы уже пошли на компромисс с вашими пацифистскими взглядами. Так было в период Второй мировой войны и позже, когда требовалось помочь рождению Израиля. И мне нужно знать, готовы ли вы совершить подобный шаг еще раз.

— Не знаю.

Бен-Гурион вздохнул.

— Профессор, нашему молодому государству угрожает смертельная опасность. Вы не хуже меня знаете, что Израиль окружен врагами и ему нужен действенный аргумент, который бы убедил наших неприятелей пойти на попятную. В противном случае они проглотят страну, не дав ей встать на ноги. Поэтому я к вам и взываю. Прошу вас, умоляю: помогите нам в этот трудный час.

— Проблема не только в этом, господин премьер-министр. В настоящее время я чрезвычайно занят. Я пытаюсь создать единую теорию поля, которая бы вбирала в себя теории гравитации и электромагнетизма. Эта работа имеет огромное значение, быть может, даже большее, чем…

— Простите, профессор, — перебил его Бен-Гурион. — Я уверен, что вы сознаете приоритетный характер того, о чем я говорю.

— Несомненно, — согласился ученый. — Однако достоверно неизвестно, можно ли сделать то, о чем вы меня просите.

— А вы как считаете?

Эйнштейн колебался.

— Быть может и да, — наконец сказал он. — Впрочем, не знаю. Данный вопрос требует изучения.

— Профессор, прошу вас: займитесь этим. Ради нас, ради Израиля.

Фрэнк Беллами, пометив что-то в своем блокноте, бросил взгляд на магнитофон. Красные стрелки подергивались на циферблате индикатора в такт с поступающими с микрофонов сигналами, свидетельствуя, что аппаратура продолжает безотказно записывать каждое произносимое слово.

Боб, внимательно слушавший разговор, удовлетворенно кивнул.

— Думаю, основное у нас есть, — отметил он. — Можно вырубать?

— Нет, — возразил Беллами.

— Но они уже перешли на другую тему.

— Через какое-то время они могут вернуться к этому вопросу снова. Так что, давай, пиши.

— … неоднократно, я не разделяю общепринятый образ Бога. Однако мне трудно поверить, что кроме материи ничего не существует, — говорил Бен-Гурион. — Не знаю, вразумительно ли излагаю.

— Да, очень четко.

— Посмотрите, — настаивал политик, — и мозг, и, например, вот этот стол состоят из материи. Но стол не обладает способностью мыслить. Ногти, как и мозг, являются частью живого организма, но ногти не мыслят. И мозг в отдельности от тела тоже не будет мыслить. Именно в совокупности они рождают мыслительный процесс. И это заставляет меня задаться вопросом: не может ли мироздание, взятое в целом, быть неким мыслящим организмом? Как вы считаете?

— Возможно.

— Все говорят, что вы атеист, профессор, но не находите ли вы…

— Нет, я не атеист.

— Нет? Вы религиозны?

— Да, я, можно сказать, религиозен.

— Но я где-то читал, дескать, вы полагаете, что Библия ошибается…

Эйнштейн рассмеялся.

— Конечно, полагаю.

— Тогда это значит, что вы не верите в Бога.

— Это значит, что я не верю в библейского Бога.

— А в чем, собственно, разница?

Послышался вздох.

— Знаете, в детстве я был очень религиозным ребенком. Но в двенадцать лет начал читать научно-популярные книжки…

— Да уж, представляю…

— … и пришел к выводу, что большая часть историй в Библии не более, чем мифы. И буквально за один день перестал быть верующим. Тогда я много думал на эту тему и понял, что персонифицированный Бог — идея наивная и даже инфантильная, потому что речь идет об антропоморфном понятии, о фантазии, созданной человеком, чтобы влиять на свою судьбу и искать утешения в часы невзгод. Поскольку люди не могли совладать с природой, возникла идея, что она является порождением доброжелательного и по-отечески заботливого Бога, который слышит нас и направляет. Это очень успокаивает и поддерживает, вы не находите? Мы создали иллюзию, что упорной молитвой можно добиться, чтобы Он держал природу в узде и способствовал удовлетворению наших желаний, так сказать, словно волшебник. Когда все идет хуже некуда и мы не понимаем, как это такой благожелательный Бог допускает подобные вещи, мы внушаем себе, что происходящее должно подчиняться какому-то таинственному замыслу, и эта мысль нас укрепляет. Но все это лишено смысла, вам не кажется?

— Вы не верите, что Бог печется о нас?

— Видите ли, господин премьер-министр, люди — один из миллионов видов, обитающих на третьей планете в системе периферийной звезды, расположенной в галактике средней величины, которая включает в себя мириады звезд, и галактика эта как таковая является одной из миллиардов галактик, существующих во вселенной. И вы хотите, чтобы я верил в Бога, который в этой бездне невообразимых масштабов будет утруждать себя заботой о каждом из нас?

— Но Библия говорит, что Он добр и всемогущ. Если Он всемогущ, Он может все, в том числе заботиться и обо всей вселенной, и о каждом отдельном человеке, разве не так?

Эйнштейн хлопнул себя ладонью по колену.

— Он добр и всемогущ, говорите? Но это абсурд! Если Он на самом деле такой, как это желает представить Библия, почему Он позволяет существовать злу? Почему допустил Холокост, например? Если разобраться, эти две характеристики противоречат друг другу, вам не кажется? Если Бог добр, значит, Он не всемогущ, раз не может покончить со злом. А если Он всемогущ, значит недобр, раз допускает существование зла. Одна характеристика исключает другую. Какая из них в таком случае предпочтительна для вас?

— М-да… пожалуй, первая. Я полагаю, что Бог добр.