Читаем Флирт онлайн бесплатно

Booth Tarkington

The Flirt

Перевод с английского Галины Эрли

© А. Власова. Обложка, 2025

© ООО «ЭНАС-КНИГА». Перевод, 2025

Эта история началась в изнурительно жаркий августовский день. По Корлис-стрит в белом саржевом костюме, привлекающем внимание прохожих, способных заинтересоваться хоть чем-нибудь, кроме жары, шел господин по имени Вэл Корлис. Светлый костюм подчеркивал достоинства владельца и был скроен изящно, с претензией на изысканность, не свойственную высокой, могучей, сильной фигуре Корлиса. За своеобразный покрой костюма следовало благодарить портного — истинного художника, орудующего ножницами где-то далеко от Корлис-стрит, потому что подобная одежда чаще встречается за океаном, например, в Трувиле или в Остенде.

Следует объяснить, что такое Корлис-стрит для нашего тихого городка. Эта улица представляет собой что-то вроде местного Булонского леса, или Парк-лейн, или нью-йоркской Пятой авеню, купающейся в море огней. Несмотря на свой космополитизм, эта улица упорно сохраняет провинциальные обычаи — ее жители беззастенчиво рассматривают пешеходов и обращают внимание на наряды прохожих, невзирая на летний зной.

Вот уже семнадцать лет нога мистера Корлиса не ступала на тротуар улицы, названной в честь его собственного деда, и молодой человек со спокойным интересом рассматривал все вокруг. «Когда-то это была самая тихая улица в мире, но теперь она изменилась», — думал он.

Нет, улица по-прежнему оставалась длинной, прямой и затененной пышной зеленью. Высоко-высоко над широкой белой дорогой кроны деревьев соединялись, образуя туннели, с просветами золота и синевы под ясным солнцем августа. Однако былое первозданное умиротворение улицы исчезло — появились автомобили, и пешеходу даже в этот жаркий летний день приходилось вертеть головой в обе стороны, прежде чем перейти дорогу.

Перемены ошеломили Корлиса, вернувшегося в родные пенаты после долгого отсутствия. В его детстве на этой улице безоговорочно царил георгианский стиль[1], однако безрассудные эксперименты новомодных архитекторов мало что оставили от чопорного величия предыдущей эпохи. Город напоминал избалованного подростка, вышедшего из повиновения родителям. Теперь здесь явно чувствовалось влияние колоний — здания строили кто во что горазд. Псевдосредневековая готика перемежалась резными башенками в стиле Тюдоров, каменные средиземноморские виллы с черепичными крышами внезапно разбавлялись мавританской экзотикой.

И все же это была милая улица, несмотря на отчаянное благоустройство и вопреки длинному шлейфу автомобильной гари, который время от времени заволакивал летнее небо и оставлял черную пыль на светлом саржевом костюме мистера Корлиса. Зеленые заросли, газоны и кустарники выглядели по-прежнему великолепно. Тротуарная плитка была вымыта добела, за исключением тех мест, где повозка с водой оставляла длинную испаряющуюся темную полосу.

Кузнечики, невидимые среди травы, вели нескончаемый ожесточенный спор с монотонным рокотом газонокосилок — блестящие чернокожие люди гоняли их по зеленым газонам. Террасы с плетеными креслами, украшенные цветами в горшках и длинных ящиках пустовали, пока хозяева прятались в самых прохладных уголках своих домов.

И все же одна девушка в легком платье под изящным зонтиком с любопытством оглядела высокого, привлекательного незнакомца. В свою очередь, поглядывая на девушку, мистер Корлис успел с удовлетворением заметить ее робкий интерес к своей персоне.

Несколько самых старых домов на улице остались такими, какими он их помнил, да еще сохранилось несколько пережитков моды на мансарды и купола. «Интересно, куда подевалось стадо бронзовых оленей, которое некогда паслось на этих лужайках, стоя на страже благородного городского общества? Куда убежали олени?»

Ему помнилось, что в детстве один бронзовый экземпляр ставили у окна, чтобы обозначить: здесь живет хорошая, обеспеченная семья. Два экземпляра, по одному с каждой стороны аллеи, свидетельствовали о знатности и богатстве. Если же к двум оленям у дома добавлялся фонтан, можно было не сомневаться, что хозяева — люди, приближенные к весьма узким кругам.

Он задавался вопросом, в каких глухих зарослях теперь пасется это некогда гордое стадо. А затем улыбнулся, когда сквозь густую листву заметил последнего бронзового красавца, все еще преданно бдительного, застывшего в вечном призыве с высоко воздетой головой, с настороженно поднятой передней ножкой. Олень стоял посреди заросшего заднего двора, и один из его роскошных рогов служил в качестве столбика для бельевой веревки.

Мистер Корлис очень хорошо помнил этот двор. Здесь располагалось поле битвы, где в детстве он не раз одерживал славные победы. Живут ли там еще мальчики Линдли? И ненавидит ли его сейчас Ричард Линдли так же неумолимо, как тогда?

Пройдя сотню ярдов, он остановился перед домом, знакомым ему до мельчайших подробностей, и несколько секунд беспристрастно и внимательно его рассматривал.

Это было обветшалое кирпичное строение — среди веселых и ярких зданий Корлис-стрит оно стояло, словно растерянный бродяга в вихре карнавала. Дом пережил массовую вакханалию сносов и перестроек и остался неизменным — возможно, даже не отремонтированным с начала семидесятых годов, когда его выстроили.

Старый карниз местами провисал, и тошнотворно-коричневый цвет, которым много лет назад выкрасили стены, выцвел до отталкивающего оттенка, потрескался и облупился, так что изможденные красные кирпичи обнажились, словно дыры на рубище нищего.

Это был большой, но в то же время не такой уж просторный дом с очень высокими, очень узкими окнами с заржавленными решетками, внушительными потолками и тесными комнатками. По обеим сторонам от веранды располагались полукруглые эркеры с шестиугольными декоративными башенками, и оба они опоясывались узким карнизом, прямо над подвальными окнами на фасадной части дома.

Мрачность старого здания компенсировалась одним приятным обстоятельством, благодаря которому сохранялись остатки его благородной сдержанности и достоинства. Дом стоял в ста футах от дороги, защищенный дружной стеной кленов, среди которых рос великолепный вяз — седой, крепкий, величественный свидетель тех незапамятных времен, когда в этих местах еще шумели леса.

Мистер Корлис двинулся дальше по разбитой бетонной дорожке с проросшим подорожником, по сторонам которой разросся высокий неухоженный газон. Поднимаясь по ступенькам, он почувствовал резкий запах бананов. Запах исходил от потрепанных стульев, стоящих на длинной, высокой, темной и довольно унылой веранде, посередине которой виднелись открытые входные двери. Это были разномастные жесткие стулья без подлокотников, с дырчатыми сиденьями и резными ножками, похожими на пуговицы, нанизанные на нитку. В тот день, когда мистер Корлис ступил в дом, стулья покрыли слоем позолоты, — именно она источала упомянутый резкий запах. Стулья выставили сюда для просушки. Вокруг, на деревянном полу, виднелись кляксы, брызги и круги от краски.

Старомодная латунная ручка звонка с правой стороны двери частично была вырвана из гнезда. Молодой человек попробовал разными способами извлечь из нее звук, и наконец это ему удалось.

Где-то в доме женский голос, уже немолодой, напевал один и тот же повторяющийся отрывок из гимна «Веди нас, добрый свет». При втором удачном соприкосновении колокольчика с ручкой звонка пение стихло. Последовало молчание, которое можно было истолковать как напряженное препирательство шепотом.

Более молодой голос настойчиво произнес «Лора!» и через мгновение к мистеру Корлису вышла темноглазая, темноволосая девушка лет двадцати.

Увидев девушку, он тотчас вернул тонкую позолоченную карточку в карман, откуда собирался ее вынуть. Незнакомка взглянула на него с немым вопросом. В спокойных глазах не отразилось ни тени заинтересованности, что несколько огорчило гостя, поскольку девушка вызвала в нем определенную симпатию. Высокая, подтянутая, стройная, она была похожа на снежную королеву, несмотря на темную, невзрачную юбку. Такому впечатлению, возможно, способствовала нежная свежесть ее шеи с галстуком-боло[2] под воротником и ровная матовая кожа цвета слоновой кости, на фоне которой выделялись ровно очерченные строгие черные брови и волнистые черные волосы. Прохлада исходила от невозмутимого, сдержанного лица. При этом выражение глаз девушки не казалось вялым. Где-то глубоко внутри горели искорки, не яркие, но ровные и непостижимые, как неподвижные звезды зимой.

Мистер Вэл Корлис, только что возвратившийся из Парижа и Неаполя, снял соломенную шляпу с белой лентой и поклонился так, как еще никто и никогда не кланялся у этой двери. Это было эффектное приветствие, которое достигается уверенным, быстрым наклоном тела с идеально выпрямленными спиной и шеей. Предупредительная любезность без капли сердечности. Такая тщательно продуманная «чужеземная» формальность, очевидно, была привычна для исполнителя. Он старался напрасно — приветствие тоже не произвело на девушку никакого впечатления. Ее самообладание даже немного обидело гостя.

— Меня зовут Вэл Корлис. Могу ли я увидеть мистера Мэдисона?

— Да, он дома, — она указала на открытую дверь в холл справа от себя. — Вы подождете там?

— Спасибо, — сказал мистер Корлис, проходя внутрь. — Я буду…

Фразу пришлось оставить незаконченной, так как девушка уже скрылась из виду. Теперь можно было свободно поразмышлять о ее необычном хладнокровии.

В комнате за закрытыми жалюзи стоял успокаивающий полумрак — после яростного солнца снаружи. Приятная темнота была вторым после девушки привлекательным моментом, который мистер Корлис отметил, пока ждал хозяина.

В остальном же это была унылая маленькая комната, непропорционально высокая. Здесь стояли семь стульев (все от разных наборов, но примерно одного вида — с резными ножками, и все они были обтянуты отталкивающей синей обивкой). У поцарапанного инкрустированного столика тоже были резные ножки; в стороне располагался маленький диван из тех, на котором всегда бывает трудно занять удобное положение. С далекого потолка свисала когда-то позолоченная газовая люстра с тремя шарами матового стекла. Имелись неоспоримые свидетельства того, что когда-то шаров было пять, но два из них давно разбились.

Старая атласная ширма синего цвета с вышитым красным камышом и совой над прудом прикрывала камин из искусственного черного мрамора — его враждебную черную пасть украшала миниатюрная решетка. Мотив совы и пруда на ширме повторялся в бесчисленном множестве других сов, отраженных в бесчисленных прудах на некогда серебристых обоях, которыми были оклеены стены.

Корлис вспомнил, что в его детстве это место называлось «гостиной», хотя теперь, судя по всему, семья Мэдисон считала помещение «приемной». Это было место, где когда-то давно его тетушка принимала посетителей, которые, как она справедливо надеялась, не станут задерживаться. В целом комната вполне могла бы служить испытательной психиатрической лабораторией, так как любое таящееся безумие здесь непременно проявило бы себя.

Гостя удивила одна деталь — плетеная корзина для бумаг, бессмысленно стоящая на столике. Ее неуместность привлекла внимание Корлиса. На дне корзинки обнаружилась свежая, недавно распустившаяся роза.

Послышался шорох, чей-то раздраженный шепот, заглушенный звонким мальчишеским голосом, в котором прозвучало решительное, но неразборчивое возражение. Женский голос протестующе вскрикнул «Кора!», и тут же в открытой двери показалась поразительно красивая девушка.

Она напевала «Когда умирает любовь» и сразу направилась к столику в центре комнаты, как бы не замечая присутствия постороннего. Девушка была чуть моложе той, первой, что впустила ее. Более гибкая, более живая, более хрупкая и куда более женственная, она, несомненно, приходилась сестрой «снежной королеве». Глаза у нее были почти такие же темные, только взгляд был ищущим, беспокойным, трогательным. Такие глаза невозможно представить на лице Дианы, зато ими обладают более пылкие охотницы.

Волосы у девушки были намного светлое, чем у сестры, по цвету они напоминали высушенные на солнце кукурузные рыльца. На голову ниже ростом, чем сестра, как-то круглее, она все равно была прекрасно сложена. В ней чувствовалась неуловимая бархатная мягкость. Она казалась воплощением ласковой улыбки и своим появлением распространяла веселье и кротость, как будто солнечный свет бежал впереди нее. В отличие от сестры, она была безупречно одета — от очаровательной макушки до высоких каблуков белых замшевых туфелек. Обшарпанный старый дом был неказист и старомоден для такой красивой и современной девушки.

Мистер Вэл Корлис еще раз взглянул на розу в корзине для бумаг.

Девушка ахнула и остановилась, красиво прижав руку к груди.

— О, извините! — воскликнула она. — Я не знала, что у нас… Я искала книгу, мне казалось, что…

Ее охватило очаровательное смущение, и глаза после одной-единственной, быстрой, но сосредоточенной встречи с глазами мистера Корлиса прикрылись изящными ресницами. Ее голос был создан, чтобы волновать мужчин, это было ясно с первого слова. И вообще эта девушка отличалась какой-то неотразимой прелестью. Искушенный молодой человек немедленно оценил, что никто, услышавший этот чарующий голос, не сможет его позабыть.

— Что ж, ее здесь нет — книги нет.

Она повернулась, чтобы выйти из комнаты.

— Мне кажется, здесь есть еще кое-что, принадлежащее вам, — сказал Корлис.

— Вот как? — Она остановилась, очаровательно глядя на него через плечо.

— Вы забыли розу. — Он вынул цветок из корзины для бумаг и повторил интригующий поклон, уже однажды выполненный у входной двери. На этот раз его усилия не были потрачены впустую.

— Я?

— Да, вы потеряли цветок. Он принадлежит вам.

— Действительно. Как любопытно… — медленно. с трогательным удивлением сказала она. — Любопытно, что он оказался в корзине. — Девушка шагнула, чтобы взять розу из рук Корлиса. — Как странно, что… — Она запнулась, затем быстро продолжила: — Откуда вы узнали, что это моя роза?

— На моем месте это понял бы любой.

Ее удивленное лицо мгновенно выразило искреннее удовольствие и радость, какую может испытывать лишь истинный художник, оценивший маленький шедевр своего собрата-живописца. На этой высокой ноте их короткий диалог закончился, потому что в комнату вошел человек, о котором посетитель спрашивал у двери.

Роза так и осталась в руке молодого человека.