Читаем Фирменное блюдо онлайн бесплатно

— А это — «У Сбирро», — сказал Лаффлер. Костэйн увидел квадратный кирпичный фасад, похожий на все прочие, которые растягивались в клейкой темноте по обе стороны безлюдной улицы. У его ног из зарешеченных окон полуподвала пробивался свет.

— Что за дыра, — отозвался он.

— Поймите же, — холодно сказал Лаффлер, — что «У Сбирро» — ресторан без претензий. В то жестокое и неспокойное время, в которое мы живем, его хозяин решил не идти на компромиссы. В нашем городе это, может, последнее заведение подобного типа, освещенное газом; вы найдете здесь те самые столы, то самое серебро и даже ту самую паутину в углу, что знали клиенты полвека назад.

— Не особо привлекательно, — сказал Костэйн, — во всяком случае, мало гигиенично.

— Входя туда, — продолжал Лаффлер, — вы оставите за собой безумие мира и на краткий миг вознесетесь духовно, встретив не богатство, но достоинство, эту потерянную в наше время добродетель.

Костэйн усмехнулся с некоторым смущением.

— Слушая вас, — сказал он, — можно подумать, что речь идет о соборе, а не о ресторане.

В бледном свете фонаря Лаффлер смерил взглядом своего спутника.

— Я думаю, — резко сказал он, — не ошибся ли я, приглашая вас.

Костэйн почувствовал себя задетым. Несмотря на высокое положение и приличный оклад, он был только подчиненным этого претенциозного мелкого субъекта и решил попытаться поставить его на место.

— Если вы хотите, — холодно сообщил он, — я могу изменить планы и провести вечер где-нибудь в другом месте.

Лаффлер уставил на него свои воловьи глаза. Его красная физиономия, скрытая туманом, потеряла обычную уверенность.

— Нет, нет, — отозвался он наконец. — Чего там еще. Очень важно, чтобы мы вместе поужинали у Сбирро.

Он крепко ухватил Костэйна под руку и потянул к железной решетке у входа в подвал.

— А все это потому, — продолжал он, — что в вашем бюро только вы понимаете что-то в доброй еде. Для меня знать этот ресторан и не поделиться секретом с кем-то, кто в состоянии его оценить, это все равно, что иметь редкое произведение искусства, запертое под замком и недоступное для людей.

— Некоторые коллекционеры страдают эгоизмом подобного рода, — вставил Костэйн.

— Я к ним не принадлежу. Годами скрывать тайну этого заведения стало для меня нестерпимым. — Он пошарил рукой у решетки, после чего изнутри донесся слабый звоночек. Двери открылись, и Костэйн очутился лицом к лицу с кем-то едва различимым.

— Господа?.. — вопросительно отозвалась личность.

Лаффлер и его гость, — сказал Лаффлер.

— Господа… — а тот раз тон был самый любезный. Человек отступил в сторону. Костэйн, опережаемый Лаффлером, сошел по нескольким ступенькам и очутился в маленьком вестибюле. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что силуэт, к которому он приглядывается — его собственное отражение в зеркале от пола до потолка.

«Что за атмосфера», — подумал он, несколько заинтересованный, подходя за Лаффлером к столу.

Они уселись друг против друга. Костэйн с интересом осматривался. Зал был небольшой, а полдюжины газовых рожков, составляющих единственное освещение, бросало такой неверный свет, что стены, казалось, качались, а иногда погружались в темноту.

Здесь было всего с десяток столиков, расставленных так, чтобы обеспечить собеседникам максимум интимности. Немногочисленные кельнеры двигались между столами без ненужных жестов. В воздухе разносился деликатный звон тарелок и еле слышимый шепот разговоров. Костэйн одобрительно покачал головой. Лаффлер с облегчением вздохнул.

— Я знал, что вы разделите мой энтузиазм, — сказал он. — А вы заметили, что тут нет женщин?

Костэйн вопросительно поднял брови.

— Сбирро, — объяснил Лаффлер, — не поощряет посещение его заведения слабым полом. Недавно я был свидетелем поражения дамы, которая сюда забрела. Тщетно просидела она час, дожидаясь приема заказа.

— Не устроила скандала?

— Конечно, — Лаффлер улыбнулся при этом воспоминании. — Ей удалось создать замешательство среди клиентов и поставить своего спутника в неудобное положение, не более.

— А Сбирро?

— Даже не появился. Может быть, из укрытия руководил всей компанией? Не знаю. Так или иначе, он одержал полную победу. Дама больше не возвращалась, как и тот идиот, который ее тогда привел.

— Недвусмысленное предостережение для остальных, — уточнил, рассмеявшись Костэйн.

Перед ними вырос кельнер. Его темная кожа, нос и деликатно вычерченные губы, большие влажные глаза с длинными ресницами, серебристо-белые волосы, такие плотные, что казались париком, — все это указывало на то, что человек был индийцем или во всяком случае с Востока. Кельнер слегка потянул скатерть, выравнивая на ней какую-то невидимую складку, наполнил ледяной водой два больших хрустальных бокала и поставил справа от каждого.

— Есть фирменное блюдо? — живо спросил Лаффлер.

Кельнер улыбнулся, показывая идеально белые зубы.

— Мне очень жаль, извините сэр, но сегодня нет фирменного блюда.

Лаффлер не мог скрыть разочарования.

— Уже так давно… больше месяца не было фирменного блюда. Я надеялся угостить им моего друга.

— Вы же отдаете себе отчет в наших трудностях…

— Конечно, конечно…

Лаффлер с грустью посмотрел на Костэйна, потом пожал плечами.

— Сэр желает быть обслуженным? — спросил кельнер. Лаффлер кивнул головой, но к удивлению Костэйна кельнер удалился, не приняв заказа.

— Вы заказали раньше? — спросил он.

— Ах, я должен был вас предупредить, что Сбирро не предлагает выбор. Вы будете есть то же самое, что и все остальные гости. Завтра меню будет совсем другое, но снова одно для всех.

— Необыкновенно, — воскликнул Костэйн, — и все-таки неприятно. А если я не люблю того, что подают?

— Насчет этого не опасайтесь, — торжественно произнес Лаффлер. — Могу дать слово, что как бы вы ни были требовательны, съедите до крошки все, что вам подадут.

При виде скептической мины Костэйна он засмеялся.

— А вы не подумали о достоинствах такой системы? Когда вы изучаете меню ресторана, вы теряетесь в лабиринте блюд. Вы должны думать, ломать себе голову, а потом делать выбор, о котором можете и пожалеть. Из этого возникает неприятное ощущение, которое тяготит, каким бы незначительным оно ни было. А теперь подумайте о других проблемах. Вместо кухни, где куча поваров бегает в поте лица, тут только один повар, спокойный, довольный, прилагающий весь свой талант для выполнения одной только задачи, заранее уверенный в своем триумфе.

— Вы посещали кухню?

— Увы — нет. Картина, которую я вам рисую, — мысленная, созданная на основе подхваченных за много лет фрагментов разговоров, признаюсь, однако, что посещение кухни этого ресторана стало моей навязчивой идеей.

— Вы говорили об этом со Сбирро?

— Десятки раз. Он только пожимал плечами.

— Реакция, я сказал бы, мало приятная.

— Да нет же, нет, — поспешно возразил Лаффлер. — Великий артист не обязан уступать правилам ложной вежливости. Да и потом, несмотря ни на что, я не теряю надежды.

Появился кельнер, неся две глубокие тарелки. Он с математической точностью установил их перед Лаффлером и Костэйном, как и сосуд, из которого наполнил тарелки прозрачным жидким бульоном.

Костэйн погрузил ложку и с интересом попробовал. Суп имел пикантный и даже слегка неприятный вкус. Костэйн чуть скривился и поискал взглядом соль и перец. На столе их не было. Он увидел, что Лаффлер за ним наблюдает. Усмехнулся и показал на тарелку:

— Превосходно.

Лаффлер ответил с улыбкой.

— Вы совсем не считаете это превосходным, — холодно отозвался он. — Для вас этот бульон безвкусен, если не приправлен. Знаю, потому что и мое первое впечатление было таким же много лет назад, и так же, как вы, я после первой ложки хотел посолить и добавить перцу. Тогда я открыл с удивлением, что Сбирро не предлагает своим клиентам никаких приправ.

— Даже соли?

— Даже. Сам факт, что вы хотели ее добавить в суп, доказывает, что ваш вкус притуплен. Я уверен, что вы извлечете тот же урок, что и я, — когда вы съедите до конца бульон, вам уже не будет хотеться соли.

С каждой новой ложкой перед Костэйном открывался весь вкусовой букет бульона. Лаффлер отставил пустую тарелку и опер локти о стол.

— Теперь вы согласны со мной?

К великой для себя неожиданности — да, — признался Костэйн.

Кельнер убрал тарелки. Тон Лаффлера стал более доверительным.

— Отсутствие приправ — это только одна из особенностей ресторана, — сказал он. — Лучше, чтобы вы все осознали сразу. Вы не достанете тут и каких-либо алкогольных напитков. Точнее говоря, подают только воду, напиток основной и единственно нужный человеку. Курение в любом виде также запрещено.

— Великое небо! — воскликнул Костэйн. — Это заведение напоминает скорее убежище натуралистов, чем пристанище гурманов, разве нет?

— Боюсь, — сказал Лаффлер, снова посерьезнев, — что вы путаете понятия «гурман» и «лакомка». Этот последний зажирается в поисках все новых впечатлений для своих притупленных чувств. Настоящий гурман ставит простоту выше всего. Греческий пастух в запахнутом хитоне, который ест спелую оливку, японец, сидящий в комнате без обстановки и созерцающий изгиб цветочного стебля, — вот истинные гурманы.

— Капля коньяку иногда, а порой и трубка кажутся мне безвредными.

— Смешивая еду и наркотики, вы ломаете нежное равновесие своего вкуса так грубо, что лишаете себя самой ценной вещи, какую это чувство доставляет: возможности наслаждаться хорошей едой.

— Могу ли спросить, почему вы приписываете все эти ограничения эстетическим мотивам? А может, причина в том, что высоки налоги на алкоголь. Может, хозяин боится, что клиенты будут недовольны папиросным дымом в таком маленьком помещении.

Лаффлер запротестовал энергичным движением головы:

— Когда вы узнаете Сбирро, вы сразу поймете, что он не такой человек, чтобы руководствоваться столь низменными взглядами. Это он первый дал мне познать то, что вы называете «мотивами эстетического характера».

— Занятный субъект, — сказа Костэйн, в то время как кельнер трудился над следующим блюдом.

Это было жаркое, политое густым соусом, без каких-либо овощей. Пар, поднимавшийся над блюдом, деликатный аппетитный запах, от которого рот наполнялся слюной. Костэйн жевал первый кусок медленно и с таким вниманием, с каким мог бы анализировать детали симфонии Моцарта. Чувствовал при этом действительно непривычную гамму впечатлений, начиная от удовольствия, которое доставил хруст внешней скорлупки поджаренного мяса, и до наслаждения чуть тошнотворным, но упоительным вкусом кровавой полусырой внутренности жаркого.

Проглотив этот кусок, он почувствовал дикую жажду следующего, так что должен был сделать над собой усилие, чтобы не проглотить как голодный всей порции разом, вместе с соусом. Только когда вытер дочиста тарелку, заметил, что во время еды ни словом не обменялся с Лаффлером. Он сказал об этом, тот ответил:

— Думаете, что перед подобным совершенством нужны слова?

Костэйн огляделся и увидел зальчик с его старыми обоями, неверным светом и тихими собеседниками в каком-то ином виде, другом измерении, чем раньше.

— Нет, — покорно сознался он. — Беру назад свои предубеждения. Признаю, что вы были правы на сто процентов. В ваших похвалах по адресу Сбирро не было и тени преувеличения.

— Вот видите! — утешился Лаффлер. — И это еще не все. Вы слышали, как я допытывался о фирменном блюде, которого сегодня, к несчастью, нет. Так вот, то, что вы ели — ничто в сравнении с фирменным блюдом.

-Что вы говорите! Но что же это такое? Соловьиные язычки? Филе из единорога?

— Ни то, ни другое. Ягненок.

— Ягненок?

Лаффлер секунду подумал.

— Если бы я выразил мое искреннее мнение об этом блюде, — сказал он наконец, — вы бы посчитали меня сумасшедшим, потому что само воспоминание о нем глубоко меня потрясает. Это не котлеты, всегда слишком жирные, не натуральное жаркое, всегда твердоватое, это какая-то особенная часть ягненка, редчайшего в мире, название которого — ягненок из Амирстана.

— Из Амирстана? — удивился Костэйн.

— Так называется горный уголок Афганистана. Из того, что говорил мне Сбирро, я заключил, что на этом плоскогорье пасутся последние остатки великолепной и некогда многочисленной породы баранов. Сбирро каким-то образом имеет монополию на приобретение ягнят, и он единственный ресторатор на свете, который может вписать это блюдо в свое меню. Но и здесь оно не часто, нужна удача, чтобы попасть на такой день.

— А Сбирро не мог бы предупредить заранее своих клиентов?

— Это не имело бы смысла. Город заполнен профессиональными обжорами. Если бы известие разошлось, эти люди из одного любопытства пришли бы попробовать блюдо и увели бы его из-под носа истинных любителей, которых вы здесь видите.

— Вы хотите сказать, что эти особы единственные в городе, а если я правильно понял, то и единственные в мире, знающие о существовании ресторана?

— Примерно так. Одного или двух постоянных клиентов по тем или иным причинам сегодня недостает. Каждый из клиентов, — тут голос Лаффлера зазвучал предостерегающе, — считает делом чести сохранение тайны. Принимая мое приглашение и вы автоматически обязались делать это. Думаю, могу вам доверять.

Костэйн зарумянился.

— Тот факт, что я работаю у вас, может быть гарантией. Но разве не жаль, что множество знатоков хорошей еды лишены доступа сюда?

— А знаете ли вы, что было бы следствием вашей политики? — с горечью сказал Лаффлер. — Наплыв идиотов, которые скоро стали бы возмущаться, что не могут здесь съесть утки в шоколадном соусе.

— Вынужден признать вашу правоту, — сказал Костэйн.

Лаффлер устало откинулся на плетение кресла и неуверенным жестом провел рукой по глазам.

— Я человек одинокий, — сказал тихо, — хотя одиночества и не выбирал. Вам это может показаться странным, даже извращенным, но в душе я рассматриваю этот ресторан, этот тихий порт среди бесчувственного и тронутого безумием мира как свою семью и одновременно друга.

В этот момент Костэйн, который всегда до тех пор видел в Лаффлере только тирана-начальника, почувствовал, что огромная жалость сжимает его симпатично полный желудок.

Через пару недель приглашение Лаффлером Костэйна на ужины у Сбирро стало ежедневным ритуалом. Закончив работу в бюро, Костэйн запирал свою кабину и выходил в коридор. Раньше он привык зажигать в этом месте папиросу, но теперь под влиянием Лаффлера пробовал отвыкнуть от курения. В коридоре как бы случайно перед ним вырастал Лаффлер и спрашивал:

— Ну, как там, Костэйн? Никаких планов на вечер?

— Никаких, волен как птица, — отвечал Костэйн. Или: — Я к вашим услугам.

Задумывался, не следовало ли иногда отказаться, но видя радость Лаффлера и любезный жест, которым начальник сразу хватал меня за руку, — отбрасывал эту мысль.

Кроме того, говорил себе Костэйн, ввиду неопределенности в мире бизнеса может ли быть более надежный путь к карьере, чем приобретение симпатий шефа? Уже секретарь административного совета публично вспоминал об уважении, которым пользуется Костэйн у Лаффлера. Все складывалось хорошо.