Читаем Философия оптимизма онлайн бесплатно

Три года назад я выпустил небольшую книгу «Наука в 2000 году», посвященную долгосрочным прогнозам в области фундаментальных естественнонаучных исследований. После этого, пытаясь дальше разобраться в современных тенденциях неклассической физики и ее возможного применения, я все больше думал о гносеологических основах прогноза. Прогнозы становятся все радикальнее, речь идет о предвидимых преобразованиях самых фундаментальных принципов; меняются не только конкретные концепции в области атомной, ядерной и субъядерной физики — меняется стиль научного мышления, стиль науки, те глубочайшие основы науки, предвидение которых невозможно без анализа познания в целом, без гносеологического анализа. По-видимому, гносеологические критерии (какими были «внутреннее совершенство» и «внешнее оправдание» — критерии, приведшие Эйнштейна к теории относительности) позволяют увидеть те тенденции и перспективы науки, которые придают науке высокий динамизм, характерный для всей цивилизации конца XX в. Под этим углом зрения книга была дополнена и переработана; она не только приобрела в значительной мере новое содержание, но по существу посвящена теперь новой проблеме и принадлежит к новому жанру: изложение проблем и тенденций в области ядерной физики, квантовой электроники, молекулярной биологии и т. д. стало подчиненным моментом анализа некоторых общих гносеологических коллизий современной науки. Отсюда слово «философия» в названии новой по содержанию, предмету и жанру книги.

Другие соображения привели к появлению в этом названии слова «оптимизм». От проблемы прогнозов мысль современного философа, экономиста, физика и т. д. переходит к целям науки, иначе говоря, анализ переходит от теории научного прогноза к теории планирования науки. Понятие цели дает возможность применить к научным прогнозам оценки «пессимистический» и «оптимистический» — они приобретают здесь смысл. Мы можем говорить о соответствии прогноза целям, которые поставила перед собой наука, и назвать такой прогноз оптимистическим. Таким образом, оптимизм оказывается здесь не только и не столько эмоциональной характеристикой, сколько гносеологическим, экономическим и даже эконометрическим понятием.

Название этой книги естественно ассоциируется с «Этюдами оптимизма» И. И. Мечникова. Сопоставление современных проблем оптимизма с теми, о которых писал Мечников, позволяет видеть существенную эволюцию самого понятия оптимизма. У Мечникова речь шла в основном о смерти, о страхе смерти, об ортобиозе и долголетии как о биологических проблемах, проблемах физиологии и патологии. Эти проблемы не сняты. Но они стали частью более общих проблем жизни, труда и познания человечества, гносеологических, научно-технических и экономических проблем.

В общем получилась книга, в которой конкретные естественнонаучные данные и экономические конструкции сочетаются с анализом проблемы бытия, проблемы познания, проблемы пессимизма и оптимизма в классической философии. По-видимому, такая жанровая особенность соответствует некоторым существенным тенденциям и философии, и естествознания, и экономики.

Мне кажется, книга адресуется более широкому кругу читателей, чем «Наука в 2000 году». Это не значит, что она стала легче, скорее наоборот. Но, по-видимому, современный читатель и не ищет легкого, он хочет говорить и размышлять о трудных вопросах, о самых трудных. Задачи популяризации включают устранение внешних препятствий на пути к этим самым трудным вопросам, прежде всего разъяснение языка, на котором они обсуждаются. Но это — устранение малых трудностей на пути к большим. Когда читатель, сам или с помощью популярных книг, прорывается через дебри специальных терминов и конструкций, перед ним появляются уже не закрытые этими дебрями фундаментальные загадки мироздания.

И среди них вопрос, который так мучил Паскаля: как отнестись человеку к бесконечному миру, в котором он находится, затерян ли он в этом непостижимом мире как ничтожный и быстро исчезающий атом или мир — это поле бесконечного постижения и покорения…

Вышедшая в 1969 г. (в других странах — позже) «Наука в 2000 году» вызвала ряд откликов. Сейчас трудно перечислить людей, которые мне помогли ценными дискуссиями и рекомендациями по специальным вопросам. Назову только одного из них — И. Е. Тамма. Игорю Евгеньевичу я обязан не только помощью в вопросах теоретической физики, но и большим эмоциональным воздействием. В 1970–1971 гг., почти до последнего дня жизни, в частых беседах он постоянно возвращался к будущему науки, к ее воздействию на жизнь людей. Измученный болезнью и знавший о ее фатальном характере, Игорь Евгеньевич был полон подлинного оптимизма, пронизанного постоянными поисками новых путей, новых научных концепций и непрерывными размышлениями о моральном и материальном эффекте современной науки.

В наши дни гносеологический оптимизм стал условием и фактором ускорения научного и технического прогресса. Такую роль сейчас играет динамический гносеологический оптимизм — идея бесконечного, не наталкивающегося ни на какие абсолютные границы, познания, преобразования, уточнения и конкретизации достоверных представлений о мире. Преобразования самых фундаментальных представлений.

Уже классическая наука и классическая философия дали очень глубокое и яркое обоснование гносеологического оптимизма. Гегелю принадлежат решающие теоретические аргументы против агностицизма, а наука XVIII–XIX вв. практически применяла гносеологические принципы, исключающие агностический пессимизм. К концу XIX в. существовала диалектическая философия науки, обобщавшая уже не только ее результаты, но и ее динамику, ее движение, ее преобразование. Но преобразование фундаментальных принципов науки было в классические времена лишь спорадическим, оно редко повторялось на глазах одного поколения, и выводы о бесконечном и ничем не ограниченном развитии науки могли быть сделаны только на очень высоком уровне абстракции.

Неклассическая наука развивается по-иному. В ней пересмотр фундаментальных принципов становится не только постоянным фоном, но условием и составной частью непрерывного прогресса представлений о мире и преобразования всей цивилизации на основе этих новых представлений.

В неклассической науке каждый крупный конкретных шаг фундаментальных исследований демонстрирует неограниченность научного прогресса, отсутствие границ познания. Их отсутствие перестало быть отдаленной от актуального содержания и темпа научного прогресса абстрактной проблемой. Бесконечность прогресса стала истинной бесконечностью в понимании Гегеля, отражающейся в каждом конечном звене. Она приобрела локальный смысл. Речь идет не о том, окончится ли через миллиарды лет научный прогресс, а о другом: существуют ли в науке принципиально неразрешимые или же окончательно разрешенные проблемы, связанные с ее современным развитием, с ее актуальными тенденциями, с ее локальными шагами, с локальными эпизодами. Здесь, может быть, уместна аналогия с локальной демонстрацией неограниченности и бесконечности мирового пространства. В свое время проблема бесконечности и конечности мира не допускала решения на основе локальных констатаций, относящихся к данной точке пространства. Однако Риман в 1854 г. заметил, что вопрос может быть решен в локальном разрезе: если окружающее нас пространство обладает положительной кривизной — оно конечно; если пространство обладает нулевой или отрицательной кривизной — оно бесконечно. Эта аналогия не претендует на что-либо большее, чем простое пояснение современной ситуации, когда стиль науки, постоянное и по существу непрерывное изменение ее идеалов делает презумпцию бесконечного прогресса и гносеологический оптимизм прямым выводом из самого развития науки и часто условием и стимулом такого развития. Неклассическая наука не создала и не открыла гносеологический оптимизм, но она сделала его явным и очевидным. Более того, неклассическая наука сделала гносеологический оптимизм компонентой научно-технического, экономического и социального оптимизма.

Остановимся на сравнительно частной и узкой форме гносеологического пессимизма, той форме, которую он получил в 1872 году в речи Дюбуа-Раймона о границах познания. В этой речи Дюбуа-Раймон выдвинул свое пресловутое заклятие: «Ignorabis!» — не знаем и, далее, «Ignorabimus!» — никогда не узнаем. Не узнаем природы вещей — rerum natura. Какова природа атома? Какова, спрашивает Дюбуа-Раймон, природа ощущения? И на эти вопросы следует ответ: не знаем и не узнаем.

Эта концепция вытекает из определенного представления о природе познания. Для Дюбуа-Раймона прогресс науки состоит в обнаружении механической основы явлений — положений, скоростей и ускорений тел, т. е. их поведения, и сил, которые в свою очередь сами определяются положениями и скоростями тел. Дело, таким образом, ограничивается двумя задачами, о которых Ньютон говорил в «Математических началах натуральной философии», — определением положения тел по силам и определением сил по положению тел. К этим задачам последующее развитие науки прибавило определение сил по скорости, силы оказались зависящими от движения тел. Такое определение приводит к механической картине мира, где нет ничего, кроме движущихся тел и их взаимодействий — сил. Но движения и взаимодействия частиц не могут объяснить, что такое частица.

Классическая наука и классическая философия (поскольку она обобщала динамику науки) выходили из этого пессимистического тупика. Уже в XIX в. смысл познания не сводили к обнаружению движений и взаимодействий тел как предельному объяснению rerum па-tura. Неклассическая наука пошла дальше. Она не только пересмотрела, ограничила и в общем случае отринула представление о познании как о сведении процессов природы к поведению простых элементов. Она приписала этим элементам бесконечно сложную природу. Частица обладает противоречивой корпускулярно-волновой природой. Эта исходная констатация квантовой механики — только начало последующего перехода к все более сложному представлению о мире. Для неклассической науки крайне характерны современные попытки составить элементарные частицы из частиц значительно большей массы или представить само бытие частиц как результат их взаимодействия. Какой бы ни была судьба конкретных гипотез, общая тенденция неклассической физики состоит в представлении о частице как о бесконечно сложном отображении бесконечно сложного мира.

Такая тенденция радикально выходит за пределы картины мира, в которой бытие частицы сводится к ее поведению. Можно показать, что именно в подобном сведении состоит коллизия классической науки, абсолютизация которой и привела Дюбуа-Раймона к «Ignorabimus».

Ход мысли Дюбуа-Раймона таков. Он рассматривает идеал механического объяснения мира — лапласовский высший разум, который знает положение и скорости всех частиц Вселенной и может предсказать все ее будущее вплоть до дня, когда на Айя-Софии будет водружен крест. Но приблизит ли это науку, спрашивает Дюбуа-Раймон, к ответу на вопрос: «Что такое частица?»

Это очень старое затруднение классического механического представления о мире. Декарт, который выразил это представление в весьма законченной форме, тем самым приблизился к его границам. Он выделил тело из окружающей среды, приписав ему только поведение, только движение: оно-то и определяет бытие тела, индивидуализирует его, отличает от окружающего пространства. Но что же движется, что является субъектом движения или, рассматривая проблему в атомистическом аспекте, что же такое атом? Подобные вопросы и Декарт, и Ньютон, и вся классическая наука переносили за пределы естествознания, из физики в метафизику. Только Спиноза декларировал отсутствие другой реальности, кроме протяженной, другого мира, кроме физического мира, в принципе подлежащего научному объяснению. Но наука в собственном смысле, наука, связанная с экспериментом и математическим анализом, не рассматривала проблему подлежащего в констатациях: «тело движется», — и, как бы ни приближалась картина мира к лапласовскому идеалу, проблема подлежащего не могла быть решена, ответ на вопросы: «Что такое частица, чем она отличается от занятого ею пространства, каково отличие тела от места?» — не прозвучал в пределах механического представления о мире.

Аналогичным был вопрос о причинах того или иного поведения тела. Классическая теория поля показала, как моняются силы, как они зависят от расположения источников, от их движения, от изменения других сил (электрических от магнитных, и наоборот), но она при этом не приблизилась к ответу на вопрос, что такое сила. Теория эфира не была ответом на этот вопрос, она говорила о движениях эфира, она сводила гравитационные и электрические силы к толчкам эфира, но непосредственный толчок так же мало объяснял субстанцию силы, как и действие на расстояние.

Второе основание для «Ignorabimus!» — невозможность получить определение мысли и даже самого первоначального психического акта — ощущения при сколь угодно детальном знании движения атомов, из которых состоит мозг. Пусть перед нами раскрывается картина молекулярных движений в мозге. Приближаемся ли мы при этом к определению ощущения и мысли в их отличии от движения материи? Этот порог мы не переступаем и, насколько можно судить, не переступим: здесь, как и в случае атомов и сил, любая детализация движения атомов, связанного с психическими актами, не раскрывает субстанциального отличия ощущения от движения. По мнению Дюбуа-Раймона, здесь тоже не только «Ignorabis!», но и «Ignorabimus!»

Большинство критиков Дюбуа-Раймона отрицали границы познания на том основании, что описание поведения атомов — это и есть объяснение их природы, а описание поведения атомов мозга представляет собой идеал объяснения физической жизни начиная с ощущения. Это была критика с позиций механицизма. Лангвизер в 1873 г. писал, что всеведущий лапласов разум, «если он может рассчитать каждую мысль как движение атомов, то тем самым он познает ее сущность, ибо сущность вещи — это то, что проявляется в ее действиях».