Читаем Февраль – близнец ноября онлайн бесплатно

Покрывало городских улиц на сегодня – грязь и вода, а на душе те еще лужи. Небо неправильного холодного цвета, словно выведенное в палитре из густого черного с белым, его света не хватает для освещения комнат и кухни ранним утром (уже светает часам к восьми). У погоды плохое настроение стабильно в демисезонное время, а у Черного – круглый год. Поэтому ему даже немного полегчало – теперь можно списывать хмурое выражение лица на атмосферные показатели.

Поздний февраль это маленьких близнец ноября. Парню противно и лень в такой обстановке работать – на участке, постройки, куда его определили, только начались, еще даже не заложили фундамент, цемент не смешивается с грязью, а влага не впитывается в кирпич; дерьмово работать на улице в такие дни. Тем более, на ранней стадии развития ангины, а еще по городу свободным походняком сейчас разгуливает грипп; Черный из числа объединения «а нам всё равно».

Он небрежно сует себя в форму – стабильно синюю и неприятную на ощупь, жмет пальцами в перчатках и выходит из дома под музыку хлюпающих ботинок. Низкая температура откусывает от него по кусочку, мысли – продутые, а сердце бьется как-то слишком медленно после прокачки горького кофе без молока.

Черный не смотрит прогнозы погоды, гороскопы, не слушает утреннее радио, не знает ни одной сопутствующей молитвы для хорошего дня, но иногда людям везет на незапланированные знакомства, когда внезапно ветер приносит чужой голос, а вид перед слезящимися глазами – новые лица.

В первой половине дня ему предстояло выкладывать опалубку, возясь в болезненно-буром цветом песке. За первый час Черный по колющим болям насчитал примерно шесть заноз от досок и восемь ударов во лбу от хронической головной боли; слова единственного помощника на другом конце участка ему врезались в затылок, словно затупившийся топор с сильным размахом.

Парня слегка раздражало, что он не мог вспомнить ни одну дурацкую песенку, чей мотив можно в голове проигрывать фоном весь день и устроить мысленное караоке; чертово радио, наверное, стоило всё же его включить. Мимо пробегала мысль о том, что он давно не писал матери какую-нибудь информирующую о своем состоянии смс, пусть даже потом оставленную на игнорируемой стадии; он вообще забыл, когда в последний раз открывал контактный справочник в телефоне (зачем? Незачем).

Когда взгляд отрывался от колющего глаз песка, перед глазами остроугольной коробкой маячила многоэтажка с другой стороны улицы и подъемный кран возле нее: желтый металлический жираф, окутанный проводами. Черный думает, вот бы сейчас по аудиозаписям послушать сборники меланхоличных стихов с четырехстрочными рифмами к словам вроде «холод» и «стекло».

Сквозь протертые перчатки в палец правой руки впивается десятая по счету заноза, когда за спиной слышится чужой голос; это не топор, а приложенный к шее лед:

– Думаю, лучше поставить ее правее.

Черный оборачивается, не привыкший игнорировать незнакомые советы таким тоном – слышно, что слова произнесены сквозь нелюбезную усмешку.

Эти обесцвеченные волосы явно неудавшейся мочалкой на голове были уже целым поводом вернуть девушке её самоуверенный взгляд. Она сидела на небольшом каменном выступе в стороне со скрещенными ногами в грязными кроссовках с видом появившегося из воздуха поганца, какие бывают в фэнтэзи-рассказах и добавляют в историю черного юмора.

Черный вздернул голову, решая оставить комплимент про мочалку на конец короткого (он предполагал) диалога:

– Это строительные работы, а не стол предложений.

По лицу незнакомки было видно, что слова её не задели, разве что левый уголок мило-маленьких губ вздернулся вверх.

– И язвительный зануда, а не хороший собеседник, ага, я вижу.

Черный к этому времени уже развернулся, и только по голосу понял, что девушка слезла со своего места и приближалась к нему. Он усилием воли заставил себя не оборачиваться, чтобы пораньше убедиться в смехотворной низости девушки; незнакомка подошла к нему сама и встала напротив, забравшись в дырку между досками.

– Вообще-то, это закрытая территория, и посторонним сюда вход запрещен, – оценивая заляпаность грязью низов темно-синих джинсов, отчетливо проговорил Черный.

– Меня Белой зовут и я уже не посторонняя, – такой ответ брюнетки почти что заставил рассмеяться, если бы не её натура.

Черному в принципе всё равно – ему пока не мешают, а на прогонки чужих он не будет тратить сил; Белая роет носком кроссовка песок, налепляя его на слой грязи, словно обваливает мороженое в крошке ореха, и пока Черному больше ничего не видно.

Он замечает неестественную черноту в темных глазах, только когда вскидывает голову и смотрит на нарушительницу: такое бывает при цветных линзах, дозе наркотиков или буквальном отражении души. Белая не носит ни шарфа, ни шапки, и выглядит весьма довольной своими синими участками кожи на губах и белыми трещинками на ладонях. Девушка ломает правую бровь, будто говорит повторный «привет» и переступает с ноги на ногу.

– Я тебя отвлекаю?

– Да нет, даже свет не загораживаешь, – хмыкает Черный и возвращается к работе, отметив, как тягостно переводить взгляд с человека на вещь, – только глупых советов не давай. Если поставить правее, здание обрушится.

– Что здесь будет, финансовая компания? – Белая явно оглядывается назад, на пока пустующий перекопанный квадрат и говорит, – с радостью бы посмотрела.

Черный качает головой, раздражительно завидуя таким людям, которым нечего делать по утрам сред – самой середины недели – кроме как изводить чем-то занятых и пробовать на них свои навыки язвы.

– Твоя форма не именная, – отмечает Белая, проходя мимо брюнета в слепую зону зрения: теперь её голос звучал боковым дребезжанием легкоплавкого металла.

– А может, я не хочу знакомиться? – сворачивает Черный бессовестную ложь в вопрос, занимается любимым занятием.

Белая характерно садится на деревянную перекладину рядом с парнем, во влажном воздухе слышится сухой шорох её черной куртки.

– Ну, у тебя нет выбора – я же уже представилась и запустила процесс.

Черный ищет на сером фоне красную каску своего коллеги, нервно маячившего рядом в неподходящие моменты и куда-то моментально проваливающегося в таких ситуациях, и шумно выдыхает запекшийся в горле воздух. Обернувшись, он опускается рядом с Белой, сразу стараясь уловить и зафиксировать её запах (извращенская привычка) и идентифицирует аромат дешевых (но не самых) сигарет.

Даже невооруженным глазом можно отметить, насколько эта девушка выглядит молодо на плане гнильно-черных зданий и дорожной заправки. Городской пейзаж вполне может представиться и хмуро-каменным видом ржавых трещин и пятен, вязко-образных дорожек и кочек грязно-желтой травы. Сейчас был примерно такой везде, даже рядом с высотками центра царила атмосфера измученной зимы.

Белая со своими синими губами и красными кончиками ушей так вписывалась – и одновременно нет.

– Черный, – брюнет снимает одну перчатку и протягивает руку, но Белая вкладывает в нее сигарету вместо рукопожатия, – у меня нет с собой зажигалки.

– А я думала, скажешь, что не куришь, – девушка говорит даже как-то радостно и протягивает свой огонек, несколько секунд освещающий его холодные пальцы: Черному сам мороз лизнул пальцы, когда их руки соприкоснулись.

Они выпускают дым по очереди и растягивают перерыв с пяти минут на десять, а потом и на пятнадцать – Белая курит явно дольше Чанеля, потому что делает это красивее и изящнее, но чаще разбавляет выдохи словами, так что основные сгустки дыма вырываются неравномерно.

– Не пойми неправильно, я привыкла глотать взглядом чужие лица, и твое требовало срочного вмешательства, – говорит она, слегка наклоняясь к парню, так, что его дыхание приземлялось Черному на колени.

– Мне каждый встречный говорит, что с моим лицом что-то не так, – устало бормочет Черный и прикасается к своим ногам, словно ожидает почувствовать их теплыми, – но никто не может нормально объяснить, что.

– Не «не так», – у Белой ресницы на вскидку где-то пятнадцать миллиметров и это чертовски несправедливо – такому обсидиану еще и красивое обрамление, – просто меня зацепило.

У Черного давно не было ощущения какой-то компании и он не ожидал его возродить на рабочем месте с хвостом ветра под водолазкой и обжигом легких чужим табаком; Белая разбавляет ему атмосферу и завораживает мастерством управления с фитилем, особенно такими слегка дрожащими красными пальцами – болезненно искусной красотой.

– Если бы сейчас пошел дождь, я хотя бы развлекал себя, считая капли на шее, – говорит Черный ерунду, уже прочувствовав почву, что можно, что презрение у других людей – у Белой понимающая усмешка.

– Хочу прийти сюда, когда будет заливаться цемент, – вдох девушки очень глубокий, её горящий кругляш зажигается, как уменьшенная версия солнечной вспышки, – может, оставить отпечаток, посмотреть, как увековечивается твой след. Не часто мы можем оставить то, что застынет в веках. Некоторым этого не удается сделать ни разу.

– А построенные тобой здания можно считать следом? – спрашивает Черный, понимая, что его работа – коллективный труд, и это, возможно, совсем не то, что имелось ввиду, а значит слишком безнадежно и грустно в его случае.

Белая не отвечает, выпуская из себя результат вспышки едким туманом, и смотрит куда-то вдаль: её взгляд, по идее, должен врезаться в супермаркет, потом в дом или дерево, но она словно глядела на горизонт, просочившись сквозь преграды.

– Если бы сейчас пошел дождь, песок бы намок, и на нем можно было что-нибудь написать. – Говорит девушка после паузы. – Если бы сейчас пошел дождь, ты бы сбежал под козырек вон того магазина и выжимал намокшую челку. Я бы тоже была там.

Черный впервые улыбается как-то нелепо и смотрит на Белую, размышляя о том, по какой схеме удача преподносит людей.

– Такие дни – кляксы, – они не видят своих отражений у друг друга в зрачках, но видят их в выражениях лиц, и это куда проникновенней.

У Белаой голос, однако, совсем не прокуренный, только немного задетый простудным временем и низким давлением: на холодном воздухе вообще тяжело говорить, хоть и огонь меж зубов. Черный и поражается, и радуется одновременно, как до него еще не донеслось гарканье начальника и нотации по поводу прохлождения и внеплановых перерывов, только гадает в голове, как зима бывает прожорлива на эмоции и непонятна на настроение – сейчас вот оно какое-то насмешливо печальное, бестолковое, безнадежное.

– Сможешь прийти сюда примерно к половине пятого? – спрашивает Черный, абсолютно уверенный, что с таким человеком-находкой определенно нужно не только покурить, но и выпить, и встретить вдвоем ночь со всеми ее свойствами эмоциональности и откровения – сейчас они немножко сдавленны утренней сонностью, еще не прошедшей.

– Я выбросила часы, – у Белой взгляд устраивает марафон, где старт – скрещенные на коленях руки Черного, а финиш – его глаза, – и совсем не слежу за временем.

У девушки на этот раз улыбка – ломаная линия, а свисающая челка – застывший снегопад, заменяющий настоящий, так близко: Черному почему-то даже не режет глаз.

– Не могу так просто тебя отпустить, – он говорит это, включив в тоне небрежность на максимум, а Белая усмехается сильнее и тушит сигарету о землю под ступнями.

– Это говорит мой новый знакомый Черный, и, знаете, он вякал, что не хотел знакомиться, – почти смеясь, девушка поднимается на ноги и наконец догадывается сунуть ладони в маленькие карманы куртки – как раз под размер её рук.

А у девушки-то фигурка совсем крошечная, её силуэт легко раздавить этими бетонными громадами, переплетенные электрическими и трамвайными проводами, будто паутиной. Черный вновь вступает в эту противную песочницу, при этом наблюдая за отдаляющейся тенью за полиэтиленовым ограждением. Про комплимент о мочалке он так и забыл, но зато спросил о глазах и предложил свои три варианта – Белая склонилась к последнему, улыбнувшись, как улыбаются падшие ангелы.

Черный не спешит делать выводы о воспитанности Белой сдерживать свои обещания, однако ближе к вечеру, когда серость неба постепенно стала склоняться к черному, её образ вновь возник перед глазами на том же выступе – ничего не изменилось.

У Черного ладони в грязи, а мысли в далеких краях вместе с ласточками, когда он сообщает об окончании своей работы и просит не ждать его на автобусной остановке, крикнув, что нет, никакого праздника (просто внезапная причина нерутинно закончить день).

Белая ждет его, прислонившись к стене ближайшего здания уже с сигаретой в зубах, и покачивает головой, сильно выделяющейся на фоне темнеющей улицы. Черный застает взглядом исчезновение её тени, пока подходит ближе, и думает, что время любимцев бессонницы официально открыто.

– Мне нужно зайти домой переодеться. – Говорит он девушке, когда они сближаются и Белая поднимает вверх глаза.

– Далеко?

– Не близко.

– Значит, прекрасный маршрут для прогулки, – кивает девушка и отрывает лопатки от холодного бетона. – Пошли.

Они идут по траектории горящих желтыми шариками в ночи фонарей; Черный немного уставший, с горящими руками и ломящей спиной, а Белая кажется выпорхнувшей из дупла, полной силами совой, только без грузного взгляда и уханья, а с усладой полу-улыбки и нелегкой походкой раненого изнутри человека.

Её слова кажутся Черному куда-то пропавшим дневным ветром, сейчас от него зашуршит мусор в тротуарных щелях и заскрипит жесткая кора нагих деревьев. Они не спрашивают про возраст, но Белая определенно его старше, это видно даже по глубине омутов в глазах и трещинкам в коже – невидимые, они покрывают её всего.

– Земля играет в лягушачий концерт, – усмехается она, когда их ноги практически полностью вязнут в местах без асфальта и освещения, а Черный вытягивает её на обочину из луж желтого цвета.

Луна не дает никакого света.

Тепло выветрилось даже из подкладок одежды, из собственной крови – тоже, Черный пытается об этом пошутить. Новая знакомая смеется, понимающе, несдержанно, предлагает завтра вместо «покурить» строить замки из песка: «Словно мы на каком-нибудь жарком пляже».

– Ненавижу тот песок, не знаю, почему, – качает головой брюнет, – он больше похож на грязь.

– Сейчас везде грязь, – отвечает Белая, навряд ли имея ввиду только слои под подошвами обуви.

Черный не возражает, ему вообще каждое слово Белой кажется верным. Эта девушка словно была слеплена из тающего снега, тумана утр, холодного запаха, мрака – и очень умело, – в неё впитали атмосферу происходящей с природой хмари. На ней печать брошенного, штамп испачканной тряпки, клеймо и знак качества человека резкого, но безобидного: очень легко сломить.

Черный вздыхает морозом и показывает на свои окна, чернеющие среди светящихся рам; Белая поднимает голову и заинтересованно смотрит, словно чьи-то куски стекла в стене ей всё расскажут о человеке.

– Я думаю, – произнесла он, – нужно ли нам куда-то идти? Твой дом может приютить двух скучающих и замерзших?

– Ты замерзла? – спрашивает её Черный, перебирая пальцами металл ключей.

Белая усмехается.