Читаем Феликс убил Лару онлайн бесплатно

Дмитрий Липскеров

Феликс убил Лару

Посвящается моей жене

Екатерине Липскеровой

и всем женщинам, в трудный час последовавшим за своими мужьями.

1.

Определённо и точно: люди не могут родиться равными.

Невозможность этого установлена уже жившими многие поколения назад со стопроцентной вероятностью. Многочисленные исследователи и философы пытались доказать обратное, но были опровергнуты как современниками, так и будущим многомиллиардным миром. В самом деле, как можно уравнять ангольского новорождённого с врождённым рахитом в анамнезе с урождёнными монакскими князьями или их новорождёнными наследниками, окружёнными сотней врачей со степенями?

Бедного, иссушенного до костей бедуина, блуждающего среди океана песков, и шейха, властвующего в каком-то богатом эмирате, изобилующем нефтью, распыляющего миллиарды на фейерверки и стремящегося стать восьмым чудом света, уравнять никак нельзя… А что уж сравнивать американских Рокфеллеров и их потомков с некими российскими Ивановыми, бывшими до 1861 года крепостными и сегодня живущими в тех же условиях, в каком-то закоулке России, где председателем колхоза является некий Пышкин, а военкомом – майор Прыткий И.И.

Деньги в том краю, звавшимся Михайловской областью, некогда видели только по единственному в поселке телевизору, в программе «Поле чудес», когда купюры доставали из черной коробки. Глядели по телику жида Моисеича у него на дому, оставшемуся от родителей. Все свои телики давно продали и прогуляли. Только Моисеич не давал пропить рабочий аппарат, кричал как оглашенный, размахивая при этом длинными руками как мельничными лопастями. Люди соглашались, что без новостей и футбола никуда. Так вот, телик смотрели у еврея – страстного путешественника по родному краю и защитника отечественного телевизора «Рубин-205».

Не видя месяцами рублей, пропивали металлолом, остатки шифера с колхозных крыш и то, что Моисеич натырит или наменяет в походе по необъятным просторам. А уж он, как им казалось, тырить умел, хотя свидетелей тому не имелось. Ну и сидишь ты с пацанами на могучем дубе, упавшем в прошлогодний ураган на опушку леса имени Ивана Франко, потребляешь самогон по прозвищу «Горыныч», накапанный за неделю старухой Нелюдимовой в две четверти стекла. Отламываешь шматы от изъятого у Моисеича пахнущего коммунизмом круга моженской колбасы вприкуску с ядовитой белой головкой зеленого лука, пережевываешь железными зубами весь этот микс, басишь матерными частушками, а потом –в драку, в нее, в великую русскую бучу, сладчайшую своей бессмысленностью и жестоко радостную.

Особенно жиду Моисеичу доставалось по пейсам, да и по другим еврейским признакам – окороченным – тоже. Но краеведа и добытчика не мучили до смерти – берегли за ценный саквояж, в котором всегда имелось многое, типа сала, пусть и бараньего, механической рулетки, ножичка восточного с изогнутым лезвием и завитой ручкой из чьего-то рога, которым сало резать, или же странных часов-луковицы, серебряных, играющих музыку «Союз нерушимый республик свободных…» и при желании отстукивающих время.

– Репетир, – объяснял Моисеич. – Минутный.

Часто находилась под подкладкой саквояжа слегка пахнущая польским самогоном балтийская селедка в промасленной бумаге – для тех, кто пузырем настоящей беленькой разживется. Так-то селедку берегли. Только под чистую… К ночи приползаешь к Нюрке под пахучую подмышку, чего-то прогундосишь ей в толстомясое ухо – и отъезжаешь тотчас как на велосипеде: в сон, мятежный и короткий, с шугняками на заре и жаждой немедленной намыленной петли на свою тощую шею… Но после пяти густых глотков капустного рассола жизнь выравнивается. Почти. А почти – потому что Нюрка исподтишка кулачищем по темечку огрела за украденную тысячу, двумя пятисотками, умыкнутыми мужем для приобретения первача. А деньги были отложены на перегной, огород подкормить… И здесь еще в хату стучатся, да так нагло и громко, что точно не товарищи пришли на опохмел, а по делу важному кто-то, может страшному: может, с битами и дробовиками кто забрел, или менты арестовывать прибыли за ворованный шифер… Но нет, все серьезнее, так как на пороге – лично военком майор Прыгучий И.И. и собственной персоной председатель родного колхоза «Путь» Пышкин.

Прыгучий прибыл в форме и почему-то в пилотке с красной звездой, видимо где-то фуражку похерил по пьяной слабости… Ивановы, как их природа продиктовала, – тотчас в ноги кланяться местной аристократии, а предколхоза покраснел вдруг щеками – и ну покрикивать:

– Ета вот!.. Ета вы!.. Ето ты! – и Нюркиного мужа глазами гложет, галстук свой, разрисованный золотыми львами, теребит.

– А шо я? – дивится Иванов.

– А то! – грозно взрычал военком. – Повестка тебе! В армию!

– Какая-такая повестка?! Во дают! Тоже с похмела? Товарищ военком, так служил я уже! – удивился Иванов, успокаиваясь немного от возникшего недоразумения. – До законного своего дембеля дослужил, сержантом в гвардейском…

– Война, хлопчики, – прошептал Пышкин и тихонько заплакал, капая слезами на золотых львов.

– Какая такая война?! – охнула Нюрка.

– Та не может быть! – вскричал Иванов и рыгнул с душком от капустного рассола. – С кем?! С Псковом или Новгородом? В Европе и Америке вроде всё завоевали! Ха-ха! Москвы нет…

– С Еропкинской областью! – кратко ответствовал военком, снял пилотку, отер ею лицо, да так неловко, что красная звезда в кровь расцарапала ему лоб.

– С соседями война. Так что, Иван, собирайся! – А Нюрке: – Ты подмогни мужу! – и повестку Ивану Иванову протягивает с печатью. Практически сует в мозолистую пятерню.

Иван документ принял, вчитался, а Нюрка как закричит, как запричитает: мол какого хера еропкинским надо, да в Ивана вцепляется – мол, не пущу, хоть режьте. Иван жену отодвигает и говорит ей серьезно:

– Бумага государственная! Не видишь? Печать гербовая!

Нюрка утерла сопли подолом, показав мощные ляжки, одетые в розовое, всхлипнула и вопросила кого-то: – Как же? У меня родители в Еропкинске!.. Родственники и племянники. Кешка да Сережка! Оба рыыыжиие! – и выть опять принялась.

– И у меня домик там есть, – признался себе под нос Пышкин. – Дитенок малый…

– У вас же здесь трое взрослых! – вспыхнула гневом сквозь вытье Нюрка. – Как же так, товарищ?!

– Не без греха, – покачал головой Пышкин. – Хочешь – кинь камнем в меня! Да и по должности имею право, хоть и неписаное.

Прыгучий промолчал, так как у самого имелись планы, после отставки переехать в Еропкинскую область да дом мощный поставить возле искусственного моря, бычка ловить и вялить. Но, как говорится: пришла беда – отворяй ворота!

– А кому еще повестки? – угрюмо поинтересовался Иван Иванов. – Мля, это в племяшей стрелять понадобится! Хотя тещу бы угондошил зараз, без повода…

– Ванюшаааа! – вновь заголосила Нюрка.

– Всем, у кого детей нет! – пояснил военком.

– Так у всех в поселке есть, – возвестил мобилизуемый. – Делать-то уж десять лет как нечего. Народец и старается от скуки… А, вспомнил! У Моисеича нет! С жидом пойду хоть на две войны, не пропадем!

– Приказ евреев не призывать! – четко доложил военком. – Тем более он у нас один остался. Достояние! У Патриархии четкое решение на сей счет!

– Евреи вам дороже русских?! – возмутилась Нюрка. – Не жаль вам русского мужика… Или Моисеич занес вам сберкнижку, вместо охранной грамоты?!

– За клевету и посадить можно, – предупредил военком Прыгучий.

Нюрка слегка притихла, запахнула поглубже разошедшиеся полы халата, дабы ложбину между пудовых грудей прикрыть.

Коротко пронаблюдав за этим действием, Пышкин взволновался, в штанах зампреда слегка напряглось и он про себя почти сердцем заматерился, как истинный литератор представляя, что кабы не война, он бы к Нюрке… И враз понял, что война на руку, на руку родная: Иван в блиндаж – а он к Нюрке, дабы полежать щекой на ее могучих чреслах и помять сдобу бабьих грудей, разрядиться и успокоится на время… Чуть в пляс не пустился по такому выводу.

Те же похотливые картинки взволновали и военкома Прыгучего И.И. Он заметил реакцию руководителя колхоза Пышкина, но сказал себе: мы не гордые, будем месить Нюркину плоть в очередь.

В это время настроение гегемона Иванова резко изменилось, лицо ощерилось как у загнанного лиса, и он, брызгая похмельной слюной, заорал Нюрке в самое лицо, что кабы не ее пустобрюхость, то нежился бы Иван Иванов под августовским солнышком пьяненький и в ус не дул!

Страшно ни тогда, когда мужики насмерть дерутся, а когда здоровенная баба избивает тщедушного мужа. Тихо, без криков – только ухает при каждом попадании кулака по мордасам, словно дрова рубит:

– Ухх!

Иван почти не уворачивался от побоев, даже когда упал под их натиском на пыльную землю, прямо в куриный помет лицом, но здесь спохватились и военком, и Пышкин, бесстрашно бросившись мужику на помощь, понимая, что если Нюрка что-то, упаси господи, сломает мобилизуемому, то плану по набору пламенных бойцов на войну грозит невыполнение.

– Стрелять буду! – истошно заорал военком, но, получив в ответ Нюркиным кулаком в нос, в мгновение залился кровью. И на лбу ссадина кровоточит, и из носу кровавая Ниагара.

Конечно, человек полагает, а Господь располагает…

В эти мгновения драки на поселок городского типа при Лесе имени Ивана Франко под ноту «ля», переходящую в «си», упала тяжелая ракета «Ермак». Из-за этого происшествия на этом месте и секунде история поселка, история Ивана Иванова и Нюрки его жены, председателя колхоза Пышкина и военкома Прыгучего И.И. заканчивается. Смерть и переезд на небеса произошел во всем районе синхронно. Все – и люди, и звери, движимое и недвижимое – сгорело в адском огне еропкинской ракеты. Никто не спасся. Даже памятник Ленину – бронзовый – расплавился в огромную лужу.

Хотя нет, вру! Один человек все же уцелел.

Абрам Моисеевич Фельдман, держа в руке саквояж с важными вещами, уже пять часов шел по теплой августовской дороге в сторону заповеданной ему Всевышним земли. Он пел старинную еврейскую песню на идише о сладкой девушке Рахили и был светел ликом, хотя под густой бородой и пейсами разглядеть это было невозможно. А чуть позже он в который раз подумал, что никакого равенства не существует, а существовать должен лишь закон. И не только Божий, но и человеческий. Вот перед законом должны быть все равны. И ангольский сын, и монакские князья, Рокфеллеры, шейхи всех мастей, раввины и даже Ванька Иванов, русская сволота, право имеет…

Но где ж сыскать этот закон?.. И равенство невозможно, и закона, считай, нет. Но правда будет выше.

2.

Абаз родился в киргизском ауле в семь утра с минутами. Ничего особенного в рождении младенца не случилось: вытащили, обтерли – и к мамкиной сиське присосали. Нарекли мальчика Абазом в честь деда и оставили спать в юрте, где родственники новоявленного на этот свет остальной большой семьей уходили на ночь к духам.

Хотя одно событие можно вспомнить. Кто-то из семейства, а именно – Арык, дядя Абаза, казалось, туповатый житель степи, забыл в юрте открыть отдушину на ночь, и все семейство, чуть было не угорело и не осталось с духами на преждевременную вечность.

Проснулись оттого, что вообще лишенный Аллахом возможности спать неистово орал новорожденный Абаз, возвращая души семьи на места, в тела им предназначенные. За это происшествие, а именно – за спасение жизней тейпа мальчика Абаза любили, и рос он в степи вольготно, будто байский сын.

Нельзя сказать, что семья Ашрафовых жила бедно. Нет. Но и не зажиточно точно – так, крепкие середняки. Работать умели и до наступления капитализма ни у кого не одалживались.

Аул был небольшим, но стационарным, жители поселения не кочевали, вели оседлый образ жизни. Старики помнили времена советского интернационализма, когда в ауле проживали и таты, и казахи. Много кого помнили аксакалы.

Жил среди них в относительно недавние времена и русский человек Олег Протасов с женой. Мужик почти молодой, хоть и абсолютно лысый, с многочисленными вмятинами в черепе. Родом из-под Вологды, село Колья. Когда-то он был кадровым военным, но много чего знал полезного из обычных ремесел. Научил пастушье племя кузнечному делу, приволок на ослах, еще при Хруще, сломанный трактор, починил его, сам же на нем и пахал.

Но скудные киргизские земли, словно столетние старухи, в ответ на вторжение ничего не родили, пригодны были лишь для прокормления степными травами низкорослых лошадок, мелкого скота и птицы.

Протасов пробовал добывать мед, построил пасеку и уехал в Россию за пчелами-медоносами. Привез почти две тысячи особей, дюжину маток, да и выпустил в степь и сел ждать… Но ни в этот день, ни в следующий пчелы не вернулись, ни одна из добытчиц не прожужжала над чутким ухом.

И за целую неделю насекомых, кроме мух, в ауле не наблюдалось… Протасов продолжал ждать: не пил, не ел – все глядел в небеса… А через десять дней на аул налетели соседние поселения с категорическим желанием отомстить соседям за искусанные экзотическими насекомыми лица и другие части тела. Лица киргизов, и так круглые, стали похожи на протухшие тыквы, а глаза-щелки почти закрылись от тяжести опухлостей. Требовали на расправу русского.

Грозные, несмотря на физические увечья, кривоногие, сидящие в седлах лошадей ростом с пони как на унитазах, они по старой традиции махали найзами – копьями по-русски – и натягивали луки для стрельбы. Кто-то и современным стрелковым оружием угрожал. Военные приготовления сопровождались улюлюканьем и посвистами соловьев-разбойников.

Протасов вышел на войну один. Поманил пальцем главного, тот лениво доскакал на своем жеребчике и остановился в метрах десяти от русского. Протасов улыбнулся и не поленился сам подойти к вожаку орды. Потрепал лошадиную морду, приговаривая:

– Горбунок, точно Конек-горбунок!

Лошадка в ответ на ласку осклабилась желтыми зубами, хотела было даже заржать дерзко, но передернутые поводья, больно растянувшие губы, заставили ее умерить пыл и вернутся в стан завоевателей.

Киргизский богатырь за такую панибратскую выходку размахнулся блеснувшей на солнце секирой, оставшейся от прапрадеда, и обрушил ее на голову русского. Но тут Господь явил чудо. Протасов молниеносно поднял над лысой головой руку, словно защищаясь от неминуемой смерти. Все зрители, ждущие рассечения тела, охнули, но чудо и состояло в том, что не русский распался надвое, а сама древняя секира прямо по металлу развалилась пополам, и острое железо упало под ноги Горбунку.

Оказалось, что чудо все же было явлено не Господом, просто у русского имелся нож дамасской стали, которая не только местное железо резать может, но и бриллиант на части поделить.

Волшебный дамаск перекочевал в короткопалые руки киргизского богатыря, еще ему был передан пистолет «ТТ» с полной обоймой.

Вождь просиял опухшим лицом, спешился и передал лошадиные поводья Протасову:

– Дар. За пистолет. Жалко секира, хороший был! Прапрадеда Изыльбега.