Читаем Федор Михайлович Достоевский онлайн бесплатно
Борис Михалев
ФЕДОР МИХАЙЛОВИЧ ДОСТОЕВСКИЙ
ПОНЯТИЕ ЗЛА.
В этом смысле показательны рассуждения старца Зосимы об аде и разговор Ивана Карамазова с чертом. Последний как бы олицетворяет себя с движущимся началом мира: "Каким-то там довременным назначением, которого я никогда и разобрать не мог, я определен "отрицать"". Противоположная Абсолюту динамическая составляющая бытия сама по себе безлична, он же личность, которая ни при каких условиях не может быть "отрицающей". Отождествление здесь этих двух - результат не "довременного назначения", а свободного выбора: "Я был при том, когда умершее на кресте слово восходило на небо..., я слышал радостные взвизги херувимов, поющих и вопиющих: "Осанна", и...я хотел примкнуть к хору и крикнуть со всеми: "Осанна". ...Но здравый смысл...удержал меня...и я пропустил мгновение".
Косвенным образом черт и сам определяет зло как злоупотребление волей - в рассказе об исповеди развратной женщины. Она говорит: "Это доставляет ему так много удовольствия, а мне так мало труда!", он комментирует: "это крик самой природы, это, если хочешь, лучше самой невинности!" Следовательно, "крик природы" не зло. Не относящееся же к изначально данному, соответственно, относится к свободно принятому решению. Между таким пониманием с одной стороны, и утверждением себя козлом отпущения, которого "заставили писать в отделении критики" - с другой, он сам чувствует противоречие: "Я ведь знаю тут есть секрет, но секрет мне не хотят открыть, потому что я, пожалуй, тогда, догадавшись в чем дело, рявкну "осанну" и тотчас исчезнет необходимый минус". Секрет в том, что "необходимый минус" существует лишь в качестве оболочек для личности, сама она по своей природе его носителем стать не может.
Помимо загрязненных бессознательных целеустановок, вызывающих отождествление, в человеческой форме существования сильны также духовные импульсы. Они побуждают сосредоточивать всю свою энергию вовнутрь, что ведет к отторжению страсти и вследствие этого - к отделению личности от потока состояний. Пренебрежение же внемирным голосом в себе и организация образа мысли согласно внешним ориентирам есть зло.
Но в чем "здравый смысл", помешавший черту крикнуть "осанна"? "Я мыслю, следовательно я существую, это я знаю наверно, остальное же все, что кругом меня...- все это для меня не доказано, существует ли оно само по себе, или есть только одна моя эманация, последовательное развитие моего я, существующего довременно и единолично". Есть ли Бог, он не знает. Только отдание предпочтения пути духа способно сделать когда-нибудь бытие Божие самодостоверным. Последнее окончательно доказано может быть лишь внутренне интуитивно, а не внешне логически. "Не знаешь, а бога видишь?" - говорит ему Иван Карамазов.
Посмертное состояние безбожия, к которому приводит прижизненное следование злу, где Бог виден, но не очевиден, есть ад. Интересно представление о нем старца Зосимы: "Раз в бесконечном бытии, неизмеримом ни временем, ни пространством... некоему духовному существу, появлением его на земле дано было мгновение любви деятельной, живой, а для того дана была земная жизнь, а с нею времена и сроки, и что же: отвергло сиё существо дар бесценный... таковой, уже отшедший с земли... зрит ясно и говорит себе уже сам: "Ныне уже знание имею и хоть возжаждал любить, но уже подвига не будет в любви моей, не будет и жертвы, ибо кончена жизнь земная... хотя бы и жизнь свою рад был отдать за других, но уже нельзя, ибо прошла та жизнь, которую возможно было в жертву любви принесть и теперь бездна между...тою жизнью и сим бытием"".
Что же понимает здесь под "любовью" Зосима? Неужели то, что мы в своей повседневной жизни так именуем? Вот краткий диалог развратного Федора Павловича Карамазова с аскетом отцом Иосифом:
"- ...эта "скверного поведения женщина", может быть, святее вас всех, господа спасающиеся иеромонахи! Она, может быть, в юности пала, заеденная средой, но она "возлюбила много", а возлюбившую много и Христос простил...
- Христос не за такую любовь простил... - вырвалось в нетерпении у кроткого отца Иосифа."
Итак, мы в праве констатировать поразительный языковой парадокс. Случаи, когда одним словом обозначаются разные предметы, достаточно часты, однако, обычно в смысловом отношении эти предметы между собой жестко не связаны. Например: ключ, открывающий дверь, и ключ, бьющий из земли. Но слово "любовь" применяется в русском языке для обозначения двух вещей, прямо друг другу противоположных. Любовь религиозного опыта есть высшее достижение духовной практики, полное самоотвержение, абсолютное бесстрастие. Мы же в миру зачастую, говоря "любовь", подразумеваем плотскую чувственность, именуемую религиозно правильно блудом. Подобное положение не было бы столь отрицательным, если бы в сознании людей эта разница запечатлелась. Тогда, употребляя одно и то же слово, они бы каждый раз четко себе представляли, что имеют ввиду. Однако, разделения любви истинной и чувственной в обыденном сознании нет, поэтому, узнавая из авторитетных духовных источников о необходимости любить, многие во внутреннем делании неискушенные, исключительно благодаря словесному недоразумению, путаются и рискуют впасть в тяжкое заблуждение.
Но вернемся к рассуждениям про зло и ад. Практика "деятельной любви" доступна лишь личности, обладающей земным обликом по причине необходимости для нее препятствия, объекта преодоления. После смерти, у оказавшегося лицом к лицу с несоответствием заложенного в сознание при жизни и истиной о мире и о себе, нет больше точек опоры, отталкиваясь от которых можно было бы что-нибудь утвердить или опровергнуть.
Неверие в видимого Бога, неспособность к восприятию того, в ценности чего убедился - ад. Если, имея прежде такую возможность, свою жажду целостности, равновесия и единства человек реализовывал посредством внешних восполнения и стабилизации - чувственной любви, когда приходит время узнать о любви истинной, гипертрофированная собственная страстная оболочка, показав ему ее, не дает приобщиться. Убрать завесу можно лишь через обладание грубым телом, так как жертва потребностями последнего единственная и способна наделить чистотой сознание. Поэтому черт говорит: "я отдал бы всю эту надзвездную жизнь... за то только, чтобы воплотиться в душу семипудовой купчихи и богу свечки ставить".
ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР
1.
Не хлебом единым жив только человек. В отличие от животного, сознание его способно поставить и решить вопросы смысла и цели: "тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить". Однако, внемирная природа личности здесь - лишь намек, что вкупе с достаточной агрессивностью страстей делает свободу выбора трудной, и итог - непредопределенным. Стыдом "высшее человеческое достоинство не охраняется, а свидетельствует о себе... это только напоминание, и от личной разумной воли зависит, воспользоваться им или нет".
Инквизитор мудр. Он знает силу совести в противостоянии страстной природе : "дашь хлеб и человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба, но если в то же время кто-нибудь овладеет его совестью помимо тебя - о, тогда он даже бросит хлеб твой и пойдет за тем, который обольстит его совесть... . Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее". На низших стадиях духовного развития человек как бы сам себе в этом смысле не доверяет, боится, что, хоть и стыдно, а не избежит беззакония, поэтому ищет сильного и стремится перепоручить ему свою свободу: "нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается".
Авторитетностью в данном случае может обладать только система, обеспечивающая условия для самоограничения, так как это суть голоса совести, а доверить другому человек хочет лишь внешнюю власть, но не право принятия решений: "овладеет свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть". Однако, загрязненное сознание часто смешивает смысл с явлением, привязывает силу духа к грубому или тонкому мирскому могуществу: "чуть лишь человек отвергнет чудо, то тотчас отвергнет и бога, ибо человек ищет не столько бога, сколько чудес". С повышением духовного уровня это проходит, а жизнедеятельность меньше начинает нуждаться в силовом постороннем воздействии. То, что раньше делалось из-под палки, теперь стало естественным, и получается, что, хотя закон не нарушается, он уже и не существует.
Инквизиторская любовь к слабым мнима. Она полна разочарования в божественности любой личности, а соответственно, в замысле Божием относительно мира. Спасения для них нет. Но раз они так этого хотят, скажу, что буду следовать дорогой Христа, и взяв, как это подобает сильному, на себя их ответственность, поведу "сознательно к смерти и разрушению", "чтобы хоть в дороге-то жалкие эти слепцы считали себя счастливыми". Дам покой и сытость, пусть в единственной жизни, и "в обмане этом будет заключаться... сострадание".
2.
Гнев бывает обычно многократно мощнее и обоснованней, когда появляется как побочный эффект от сострадания. Не будучи в силах нарушить правильное неотождествляющее мировоззрение, подавляемая страстность здесь как бы ищет себе лазейку, чтобы не потерять власть. Результатом находки может являться или утверждение невозможности освобождения для всех, или в принципе отказ от него в пользу гнева. Под напором болезненной привязанности к последнему иссякает вера, унося с собой ощущение реальности гармонии и присутствия Бога. И тогда для "слабосильных бунтовщиков", которым сострадаешь, для "недоделанных пробных существ, созданных в насмешку", возможность иного счастья, кроме забытья в грехе, видится перестает. Сочетание презрения с состраданием рождает желание обмануть их и, усыпив законом и авторитетом совесть, разрешить грех.
Но ради греха люди иногда бунтуют против закона и авторитета, обожествляя самих себя. Это приводит к поступкам, резко ухудшающим условия судьбы и обостряющим реакцию совести. Тогда блудные дети возвращаются к закону, но блуждания на этом не заканчиваются. Потерявший веру религиозный авторитет вознамеривается их вести не от добра человеческого к добру ангельскому, а от зла человеческого к злу животному. Без такого руководства - в погоне за наибольшим наслаждением - происходит скатывание к злу бесовскому, потому что животность предусматривает путь наименьшего страдания. Как раз здесь вывернутое наизнанку, загноившееся сострадание выступает во всей своей полноте.
"Можно представить себе тот ужас, когда человечество, наконец устроившееся во имя высшей истины, вдруг узнает, что в основу устроения его положен обман, и что сделано это потому, что нет вообще никакой истины, кроме той, что спасаться все-таки нужно и спасаться нечем." Нужно потому, что ничто в этом мире не способно устранить дисгармонию. Нечем же в силу привычки к отождествлению, отсутствия веры. Человек вырывается из-под власти дьявольского пастора, но как тяжкое похмелье, болезненной раздвоенностью тяготит его "синтез самой пламенной жажды религиозного с совершенной неспособностью к нему".
Выдающаяся личность рождает и выдающиеся заблуждения. Гению достаточно минимальной оплошности, чтобы стать злодеем. Светоч мира всегда идет путем узким и скользким. На шаг отступив, на миг поскользнувшись, он наполняет мир такой злобой и похотью, что волосатые морды братьев меньших краснеют от стыда. "Один человек, который жил между нами, но конечно не был похож ни на кого их нас, непостижимым и таинственным образом почувствовал действительное отсутствие Бога и присутствие Другого, и перед тем, как умереть, передал нам ужас своей души, своего одинокого сердца, бессильно бьющегося любовью к тому, кого - нет, бессильно убегающего от того, кто есть. Всю жизнь он проповедовал Бога,...но...человек, у которого действительно нет Бога в душе, тем и страшен, что "приходит с именем Бога на устах"".
Жалость к обиженному и гнев на обидчика присущи каждому. Но простой человек лишь поможет пострадавшему и накажет виновного. Великий же обобщит, доведет до предела, и если хоть капля страстности, эмоциональности спрячется в глыбе сострадания, сделает вывод, что "самая природа человека...извращена. И нет средства иначе как через преступление ответить на ее требования, нет возможности другим способом устроить, сберечь и пожалеть племя извращенных существ, как приняв это самое извращение в основу; - собрать их рассыпавшееся стадо извращенной мыслью, ложь которой ответила бы лжи их природы."
ИВАН КАРАМАЗОВ
Отличительная черта этого персонажа - противоречие между конкретными мыслями и очищенными мировоззренческими установками, которым загрязненные бессознательные формирующие факторы не дают укорениться в потоке сознания. Иван признает Бога: "принимаю бога не только с охотой, но, мало того, принимаю и премудрость его и цель его, нам совершенно уж неизвестные, верую в порядок и смысл жизни, верую в вечную гармонию,... убежден,... что весь обидный комизм человеческих противоречий исчезнет, как жалкий мираж,... что наконец, в мировом финале, в момент вечной гармонии, случится и явится нечто до того драгоценное, что хватит на утоление всех негодований, на искупление всех злодейств людей". Однако, признавая, отказываясь понимать: "где ж мне про бога понять... у меня ум... земной, а потому где нам решать о том, что не от мира сего".
Принятие Бога без понимания непрочно. Через неприятие "мира, им созданного" оно быстро иссякает. Рождается неспособность любить людей в частности, тогда как "принятие бога" обязывает любить целиком все человечество: "я никогда не мог понять, как можно любить своих ближних... чтобы любить человека надо, чтоб тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое - пропала любовь". "Непонимание бога" - невозможность в конкретные моменты времени присваивать личности бесстрастные сознательные формы, содержание которых хотя посредством отвлеченных рассуждений и было сформулировано, но реализация осталась проблематичной.
