Читаем Фатьянов онлайн бесплатно

Моему сыну три года — ему нравится петь.

Дедушка под гитару поет ему старые песни — он знает немало песен, которые пелись веками и десятилетиями. Из радиоэфира круглосуточно пикируют на нас эфэмовские бомбардировщики. Что-то остается в утомленной памяти взрослых и свежей — детей. Иногда сын Федор берет отцовскую гитару, бьет по струнам и с суровым видом поет избранную им из всех песню:

Это — Алексей Фатьянов, одно из священных и традиционно печальных имен русской песенной поэзии.

Его «Соловьи» высекали искры слез у Александра Твардовского и волновали сурового маршала Георгия Жукова. Поэт пел под канонады полевых орудий и под многотрудное чавканье кирзовых сапог. Другие литераторы срывались на пафосный речитатив. Поэт пел, как соловей, и написал отчасти и о себе:

Непривычные в контексте войны слова. Понятней разговор пушек и молчание муз. К тому же, разве не знал Фатьянов, что птица соловей не может не петь? Приходит пора — и соловьи поют.

Так пришла пора написать и об Алексее Ивановиче Фатьянове. О его времени. О его окружении. О выходе из окружения, может быть…

Верится, что его песни — неотъемлемая часть души русского народа.

И потому мне кажется, что где-то на небе, в «родимом доме» своем, неумелое пение моего сына слышит он, поэт Алексей Фатьянов — вечный ребенок, не прижившийся на земле.

Но начнем все же с земного.

Старинное иконописное село Мстера возникло и доселе живо в местности, которая некогда называлась Ромоданью.

Мстера мало походила на село еще в старые времена.

Жители пробавлялись огородами — пахотных земель было мало. Со всех сторон село обступали густые, сильные жизнью и цветом леса. И богатые цветом иконописные мастерские Мстеры питали иконами да церковной утварью всю запредельно большую Россию. Работали в селе мыльно-помадная, ткацкая, клеенчатая и штамповальная фабрики. Здесь творился кирпич. Рабочий сельский люд двуперстно осенял себя крестным знамением — как и Вязники, Мстера была старообрядческой.

Деятельность одного из местных промышленников — И.А. Голышева по тем временам считалась довольно оригинальной. Он приобрел в Москве литографский станок, оборудование и открыл мастерскую литографии. Лубочные картинки отсюда шли по Нижегородской чугунке во все концы России. Они были в каждом крестьянском доме и стоили владельцу полноценную медную копейку.

Николай Иванович, отец поэта Алексея Фатьянова, унаследовал иконописные мастерские. Его мастера не были последними в ряду других — мастеров, работающих у купцов Шибанова, Крестьянинова, Шитова, Мумрикова. Мстерские образа, писанные по-старинному, ценились боголюбивым народом. Хозяева цехов знали иконы, умели писать их и понимать священное назначение. Был такой случай: богомаз мастерской Шитова поставил недописанную икону Божией Матери на пол вниз головой. В наказание хозяин заставил стоять кверху ногами самого безалаберного недоросля.

Со временем этот требующий времени и кропотливого терпения промысел дрогнул. Писаные иконы потеснились — их заменили штампованные иконки других мастерских России.

Промысел становился производством.

Московская фирма Жако и Бонакер, Троице-Сергиева и Киево-Печерская лавры выпускали литографические иконы промышленным потоком.

Уже тогда время начинало ускоряться, и угнаться за ним не всякому было дано.

Фатьяновых выручали от разора меднопрокатная и фолежная фабрика.

Дому Алешиного деда по материнской линии Василия Васильевича Меньшова не было и нет сносу. Этим домом начиналась деревня Малое Петрино, которая тогда уже считалась окраиной Вязников. Привезли его из Финляндии, несмотря на то, что своих лесов на Владимирщине в изобилии. Однако финский лес считался лучшим для домостроительства.

— Мой туесок только с виду невысок — он по колено в земле стоит! — утверждал дед Василий.

В доме — пять больших комнат с изразцовыми печами, просторная кухня. Каменная баня, погреб, усадебные постройки, вишневый сад, огород, пахотные земли — таким было родовое гнездо Фатьянова.

Далеко не прост был дед Меньшов.

Это был знаменитый в мировой льнопрядильной промышленности эксперт по качеству льна. Меньшовы, родители деда Василия, в казенных приправочных книгах названы крестьянами. Мальчиком тринадцати лет они отправили сына на Ярцевскую льнопрядильную фабрику Сеньково-Демидовских заводов, может быть, из-за нужды: ведь крестьянские семьи были велики.

— И в кабак — ни ногой! — дернул Васю за ухо отец. — А то-ть…мастеровой он что курица: где ходит, там и напьется! Слыхал ли?

— Слушаю, тятенька!

— Ну и с Богом… А нам Господь повелел от земли кормиться…

Из мальчика на побегушках и подмастерья Василий дорос до мастера. Версты тканей и полотна проходило через руки подростка. И оказалось, что у него необычно чувствительные подушечки пальцев рук. Василий Меньшов мог на ощупь определить одними кончиками пальцев: какого качества лен, где вырос, когда собран, сколько лет пряже, какую обработку она прошла и где. Он ездил по иным странам, закупал лен, заключал договора на готовые изделия. При всем при этом, будучи приверженцем старообрядчества, вид имел довольно диковинный: борода лопатой, валяная шапка, поддевка, яловые сапоги.

Меньшов никогда не пил горькой, несмотря на все искушения, а свои руки берег и одевал их в мягкие перчатки. Даже в сильный мороз он не грел озябших пальцев о раскаленные изразцы. Благодаря своей чудной способности видеть кончиками этих пальцев, он и заработал состояние.

— Не штука деньги — штука разум, — говорил он своим детям с каким-то особым смыслом. И тогда глаза его увлажнялись. Он троекратно крестил лоб и мелко покашливал, скрывая волнение от пережитого.

Про Василия Васильевича рассказывают такую историю.

Советская Россия заключала договор с Англией на поставку льна. Международная церемония проходила в Большом театре. Подписание договора задерживалось — все ждали авторитетного эксперта с владимирских заводов. В это время Василий Васильевич в своем традиционном одеянии является в Большой театр. Швейцар его не впускает.

Василий Васильевич говорит:

— Я — Меньшов. Приехал по вызову такого-то.

«Сумлеваюсь!» — сквозит во взгляде служаки, но сказать «пшел», он отчего-то не решается.

Послали спросить, доложили, что в театр рвется какой-то мужик в поддевке. Лорд знал этого «мужика», неоднократно виделся с ним и в королевстве. Он сам вышел встречать Василия Васильевича и первым поклонился ему к вящему недоумению служилых.

Когда Советская власть начала гонения на зажиточных русских, его, редкого специалиста, не тронули. Не тронули и сватов — купцов Фатьяновых.

Четвертого марта 1919 года в родовитой купеческой семье Ивана Николаевича и Евдокии Васильевны Фатьяновых по Божиему благословению родился пятый ребенок — Алексей.

Он появился на свет в доме деда Василия. Приметы таких жилищ обитатели помнят всю жизнь, куда бы их ни занесла судьба. Так и Алексей говорил, что в дедовском доме каждая дверь имеет свой голос, каждая половица скрипит по-своему.

— Я оттого такой высоченный, — говорил он позже своей жене Галине Николаевне, — что высота потолков здесь — пять метров! Я, Галка, как истинный росс — на семерых рос, да тебе одной достался!

Смеясь, брал ее за талию сильными руками и легко, как юную балерину, поднимал к потолку:

— Москву видишь?

Отца поэта — Ивана и родную его тетю Капитолину родители Фатьяновы воспитывали в послушании и благочестии. Они были старообрядцы-единоверцы. Отец, Николай Иванович, одевался согласно моде времени, однако, не дерзнул расстаться с окладистой бородой — боялся Бога. Их родительница, Евлампия Васильевна любила модные наряды, но голову покрывала, как христианка. Семья жила в достатке и почете. Дочь Капитолина считалась одной из лучших мстерских невест, а вот сыну Ивану, вопреки местным традициям, сосватали невесту из Вязников. Сватовство ту же перешло в переговоры о свадьбе, которую не стали откладывать надолго. Вскоре Евдокия Меньшова — будущая мать поэта — венчалась Ивану Фатьянову. Приданое увозили из Вязников на двенадцати лошадиных подводах.

Свадебный поезд мчался по главным улицам Мстеры и Вязников.

Встречные обнажали головы и кланялись.

Кто-то из былых поклонников Дуси восторженно свистнул вслед и лошади прибавили.

Вперед, в неизвестное и кровавое…

А новая семья начинала свою жизнь в Мстере.

Там у молодой четы Фатьяновых появилось трое детей. Первенец Николай родился в 1898 году. Через два года — новый век и новая радость: родилась дочь Наталия. В 1903 году появилась на свет Зинаида.

А покуда Евдокию Васильевну занимало чадолюбивое материнство, дела ее мужа приходили в выморочность. Содержать иконописные мастерские становились «себе дороже», все кругом уже было полно дешевой литографической иконой. Медникам с фолежниками тоже по-старому не жилось: их товар для украшения икон окладами уже не пользовался спросом.

Таяло на глазах богатое приданое. К тому же, Иван Николаевич не был чужд мотовства — любил показать себя на людях «миллионщиком» и швырнуть деньги под ноги рысакам.

Вскоре семейство познало полынный вкус нищеты.

И тогда Василий Васильевич Меньшов в приказном порядке позвал семью дочери в Малое Петрино и дал ей приют в собственном доме. Меньшов вызвал их из Мстеры в Вязники, для того чтобы зять открыли свой торг.

— Смотри у меня, Иван… — сказал он, давая зятю подъемные деньги, и дважды легонько пристукнул своим маленьким кулаком по столешнице: — Я т-тебя!.. — В третий раз стукнул сильно.

Немалые деньги, которые он дал Фатьянову, помогли Ивану Николаевичу начать новое дело. Тому стало уже не до мотовства — он чувствовал вину перед семьей и строгим, работящим тестем.

Под доглядом Василия Васильевича зять выстроил двухэтажный каменный дом на центральной площади Вязников, напротив Казанского собора, главного городского храма. Это было самое бойкое место города: рыночная площадь, пожарное депо с каланчой, большие магазины… Вскоре новый дом с колоннами стал украшением Вязников. Именно в нем открылся первый в городе синематограф или, как тогда говорили, «биограф». То есть, кинотеатр.

Старший брат Алексея Николай Фатьянов легко освоил работу на кинопроекторе. В редкие свои приезды из Москвы он сам «крутил» фильмы. Это были первые годы нэпа. Но профессия киномеханика еще долгое время считалась настолько высокой и почетной, что большинство мальчишек, как о счастье, мечтало «крутить» кино.

В зале о тринадцати окнах опускались плотные черные шторы.

Начинал стрекотать кинопроектор, импровизировал согбенный от творческого азарта тапер.

И во второй, в пятый, в десятый раз, не надоедая, крутилась одна и та же «фильма» с Иваном Мозжухиным или Анатолием Кторовым пред глазастым уездным зрителем. Шла «Осада Севастополя», за которую Государь император пожаловал Александру Ханжонкову перстень со своей державной руки. Шли фильмы Гардина и Чардынина, «Песнь торжествующей любви» и «пламя неба» с участием Веры Холодной. Для усмирения публики, штурмующей кинозалы, власти в больших городах вынуждены были вызывать отряды драгун.

Известно, что когда Александр Алексеевич Ханжонков показал архиерею Московской епархии видовой фильм «Нил ночью», тот только и сказал:

— До чего Господь может умудрить человека!

Можно себе вообразить, как воздействовало кино на чувства простых людей и как готовило их к новому жестокому веку, унижая все, что было «до кино» до уровня наивной архаики.

При советской власти, когда родился Алексей и когда имущество родителей было национализировано, этот «биограф» не действовал.

Но любовь к кино и приближенность к нему семьи оставалась неистребимой. Не оттого ли, что все произошло так, как и произошло, сотрудничал поэт Фатьянов с кинематографистами всю свою жизнь? Насколько легко, празднично и естественно переплелись в его сознании жизнь с иллюзионом, настолько легкими, праздничными и естественными стали позже его песни для кинофильмов. И сам он при всей своей земной плотскости казался многим из тех, кто знал его, сказочным героем кино.

В передней части дома Ивана Фатьянова, в первом его этаже, размещались пивная и обувной магазин. В подвале стояли гигантские цистерны для пива. Они были сделаны на заказ, такие огромные, что не могли войти ни в одну дверь. Поэтому цистерны доставили сюда и разместили в будущем подвале еще до строительства дома. Пиво везли в бочках из Москвы, обувь шили при магазине, тут же валяли валенки и модные фетровые ботики.

Так появился «Торговый дом Фатьяновых в Вязниках», реклама которого была широко представлена в российской периодике начала двадцатого века. Дом этот был известен и по всей Владимирщине.

В переднем малом зале и втором зале, который побольше, семья принимала гостей. Но будничная, рутинная жизнь проходила во флигеле. Это была трехэтажная пристройка с правой стороны здания. В самом нижнем этаже находилась кухня и комнаты прислуги. Во втором и третьем этажах располагались спальни хозяев. Домашние комнаты были довольно скромны: основные доходы отец семейства тратил на образование детей.

Иван Николаевич оставался человеком широкой души.

По праздникам большая гостиная наполнялась городской детворой. Приглашались на карнавалы в основном бедные детишки, и Евдокия Васильевна хлопотала над подарками для маленьких гостей. Их щедро одаривали, с пустыми руками никто не уходил. О доброй и сострадательной атмосфере этой семьи вспоминала горбатенькая домработница Фатьяновых, которую все звали Дашонкой. Будучи уже совсем старой, она рассказывала Алексею:

— Пришла одна девчушка с мамынькой покупать желтые ботики…Облюбовала! Так они ей приглянулись. Пришли, а денег-то у мамыньки и не хватило. Мамынька, мол, это девчонку за ручонку ведет из магазина, а та плачет горючими слезами. Тут Иван Николаевич рядом случился, Царствие ему Небесное! Почто, мол, девочка горько плачешь? Ботики, мол, хочу… Он и купил ей их — носи, детка…

Иван Николаевич выписывал книги для богатой своей библиотеки, которой пользовались все читающие горожане. Он покупал музыкальные инструменты и сам, и все дети с ним музицировали. Не роскошь, но вкус и добротность царили в доме. И Евдокия Васильевна была его душой и духом. Строго религиозная и образованная, она дочерей отдала учиться в гимназию. Отец Меньшов гордился ею, укладом этот обустроенного ею дома.