<p><strong>ДМИТРИЙ МАГУЛА. FATA MORGANA (Нью-Йорк, 1963)</strong></p>И лжет душа, что ей не нужноВсего, чего глубоко жаль.А.А. Фет
<p><strong>От Автора</strong></p>В эту, третью по счету, книгу моих стихов вошли стихотворения, написанные с 1943 г.
Первая книга, «Свет Вечерний», была издана в Париже, в 1931 г.; вторая — «Последние Лучи» — в Нью-Йорке, в 1943 г.
Порядок чередования стихотворений не соответствует датам их создания и нарочито принять для некоторого разнообразия их по теме или по форме.
Стихотворения, отмеченные в Алфавитном Указателе звездочкой, [*], были впервые напечатаны в Нью-Йорке, в 1949 г., в сборнике «ЧЕТЫРНАДЦАТЬ», изданном «КРУЖКОМ РУССКИХ ПОЭТОВ в АМЕРИКЕ».
В книгу включены восемь моих, близких к подлиннику, переводов с английского, испанского и французского, а за помещение одной шутки на тему о непогрешимости математики и одной, также шуточной, «баллады» автор приносить читателю свои извинения.
Я считаю своим долгом, выразить свою признательность Mr. A. J. Lipp’y за его дружескую помощь мне в издании этой книги и за его решающую поддержку в размере всей суммы, недостававшей для покрытия расходов по изданию.
<p><strong>«Пока живем, пока мы спорим…»</strong></p>Пока живем, пока мы спорим,За днями годы протеклиИ собираются вдали,Как облака над дальним морем…Но каждый мимолетный день,Пусть мимолетно-быстротечен,Был в прошлом чем-нибудь отмечен,Как на пути одна ступень.Где эти дни теперь? Не мы лиХотели сами верить снам?Те дни — они приснились нам…А сердце шепчет: были… были…<p><strong>«К познанью мира только два пути…»</strong></p>К познанью мира только два пути:Один — искать для веры оправданья,Другой — чрез разум дерзко обрестиВ вопросах веры право отрицанья…Кто ближе к правде? Раб священных книг,Простертый ниц и одержимый бредомИль тот, чей разум с горечью постиг,Что мир ему останется неведом?Все преходяще: смолк святой псаломИ меркнет разум, гордый краткой славой…Прими же мир с его добром и злом,Каким он есть, не мудрствуя лукаво.<p><strong>«Я помню все… Ты отдала Шопену…»</strong></p>Я помню все… Ты отдала ШопенуИ мастерство игры, и грусть былых утратНо вальс умолк. И вдруг, ему на смену,Победный грянул марш, призывный, как набат!Как будто ты хотела этим маршемПослать надежды весть бессильному рабуО том, что Жизнь, в своем венце монаршем,Придет и победит коварную Судьбу!Да, помню все… До мелочи последней,До жутких тех минут, когда с тобойПрощались мы в тот поздний час в передней,И слезы канули в бездонный водоем…Вагон летит… А ты осталась дома.Еще глухая ночь. Рассвет не наступал…И стук колес, как стрекот метронома,Ведет учет числу бегущих в вечность шпал.<p><strong>«Много в жизни тропинок исхожено…»</strong></p>Много в жизни тропинок исхожено,Много в море промчалось валов,Было веры так много заложеноВ тайный смысл недосказанных слов;И для сердца так много все значило,Так манила далекая цель.А желанное счастье маячилоС побережий заморских земель…Были в сердце порывы горячиеИ надежды хмельное вино,Но за долгие годы бродячиеТак и не было счастья дано!Поздно ждать его сердцу мятежному:Вот, и белая прядь в волосах,А душа, на пути к неизбежному,Заблудилась в дремучих лесах…<p><strong>«Как старый раб, весь век в каменоломне…»</strong></p>Как старый раб, весь век в каменоломнеДробивший недра древних мрачных скал, —Беспомощный, бессильный, я упал…И, как огнем, всю душу обожгло мне!Я помню все: молился Красоте,Молил о чуде, как молили прежде,И отдал жизнь обманчивой надежде —Несбыточной, несбывшейся мечте…Мой час настал, и в сердце смерть стучится!Я притаюсь и не открою глаз:Я жду того — да, жду в последний раз! —Что не случилось, но могло случиться.<p><strong>Ветер</strong></p>Le moulin n’y est plus, mais le vent y est encore.
Когда-то там, к тому пригорку, —И неужели так давно? —Кончая жатву и уборку,Везли на мельницу зерно…Вращались крылья, зерна плыли,Стучали мерно жерноваИ были слоем белой пылиПокрыты люди и трава.Сегодня вновь я здесь… Но где жеВсе то, что помню с детских лет?Все заросло травою свежей,И мельницы знакомой нет!И сердце как-то вдруг сознало,Что всех потерь былых не счесть,Что, вот… и мельницы не стало,Что только прежний ветер есть…<p><strong>Пленный лев</strong></p><p><strong>(Перевод стихотворения Джоффрей Вивиен: Нью-Йорк Таймс, Окт. 28, 1948)</strong></p>Прутья решетки по небу проходят, мелькая…Лица за ними… И вдруг — мяса кусок кровяной.Там, где-то в памяти, смутные образы рая:Стебли высокой травы… озеро… огненный зной…<p><strong>«Детство — греза, замуровывающая…»*<a l:href="#n_1" type="note">[1]</a></strong></p>Детство — греза, замуровывающаяДверь к безмолвию и сну,Радость жизни, околдовывающаяВерой в счастье и весну.Юность, душу одурманивающаяХмелем страсти в первый раз, —Только сказка, нас заманивающаяВолшебством влюбленных глаз.Зрелость, жемчуг лет растрачивающая,Только боль недавних ран,Горечь дум, сполна оплачивающаяПоздно понятый обман.Старость — сердце опечаливающиеГоды мудрости, а мы,К тихой пристани причаливающие, —Только дети вечной тьмы.<p><strong>«Пусть волю нашу мы упорно…»</strong></p>Пусть волю нашу мы упорноХотим свободной волей мнить.Пусть мним, что воля охранитьНас может силой чудотворной, —Мы только дерзкие рабы,Чей жребий, следовать покорноВ ночи за Факелом Судьбы…<p><strong>Смерть Писарро (26 июня 1541 г.)*</strong></p>Их было четверо. Они сидели вместе,Пока за трапезой служили два пажа.Обед закончился, и время шло к сиесте:В июньский полдень тот не ждали мятежа.Крича, вбежал слуга… Упала весть, как молот:В руках врагов дворец, и лестница, и двор!Алькад исчез, как трус. Отважный друг заколот.Остались брат и он, седой конквистадор.Старик еще в дверях: со шпагой, в медных латах.Он ранен. Падает… Движением перстаОн чертит кровью крест на каменных квадратахИ, умирающий, целует знак Креста.<p><strong>«Идет гроза… Господь, оборони…»</strong></p>Идет гроза… Господь, оборони,Чтоб молнии не грянули на башни,Чтоб не взметнулись дымные огни,Чтоб днем последним не был день вчерашний!Земля сгорит сегодня в ночь дотла.Спасенья нет и нет нигде защиты:Здесь будут тлеть спаленные тела,Там будут вопли в рев звериный слиты!Но тех, кто горд могуществом наук,Не гром небесный оглушит раскатом,И гибель наша — дело наших рук:Безумствуя, мы разбудили атом!Продли, Господь, Земле земные дни,Продли нам жизнь и наш уют домашний!Идет гроза… Господь, оборони,Чтоб молнии не грянули на башни!<p><strong>«Вечерний ветер выл в потемках чащ лесных…»</strong></p><p><strong>(перевод с английского из Джона Сквайра (1884–1958)</strong></p>Вечерний ветер выл в потемках чащ лесных,В потемках чащ лесных, хранивших с древних лет,Хранивших с древних лет всю скорбь веков иных,Всю скорбь веков иных… И верилось, и нет,И верилось, и нет, что ветру знать дано,Что ветру знать дано печаль всех тех, кто был,Печаль всех тех, кто был и кто истлел давно— «И кто истлел давно», — вечерний ветер выл.<p><strong>Память</strong></p>Все течет…
Гераклит
Да, все течет… поверим Гераклиту.Да, день за днем текут куда-то дни,И нищему монаху-кармелитуЯ становлюсь на склоне лет сродни…У прошлого прошу я подаянья,Стремлюсь припомнить слово… имя… день…И жду ответа, как благодеянья;Но память спит, и ей проснуться лень.Проходят мимо смутные виденья,Уходит жизнь и гаснет на глазахСкользя с высот к безмолвию забвеньяНа ненадежных ржавых тормозах.И, если память не подвластна чудуИ не воспрянет, как по волшебству, —Мне кажется, я скоро позабуду,Что я как будто все еще живу.<p><strong>Чудо (Легенда)</strong></p>«Единый день пред господом, яко тысяща лет,
и тысяща лет, яко день един.»
Второе Соборное Послание Апостола Петра; гл. 3, ст. 8.
