Читаем Фарсаны УС № 1-3, 1965 онлайн бесплатно

ет, работа у меня сегодня решительно не клеится. Какая-то глухая тревога, предчувствие чего-то не­до­б­рого не дают покоя еще со вчерашнего утра.

Цефеиды, загадочные пульсирующие звезды… Какая благодатная, волнующая тема! Но я никак не мог начать сегодня вторую часть своего многолетнего научного труда о цефеидах, не мог выдавить из себя ни одной стоящей мысли. Три часа назад заложил в клавишный столик чистый кристалл для записей. Но он так и остался чистым, на нем не появилось ни одного слова. Я всячески пытался освободиться от непонятного, гнетущего чувства, но ничто не помогало. Работа не двигалась…

Наконец я встал и подошел к иллюминатору. Нажал кнопку, и внешняя противометеоритная шторка ото­шла в сторону.

Засверкала многоцветная звездная пыль. Наша Галактика… Я любил стоять у иллюминатора и, вглядываясь в пылающую Галактику, в эту непрочитанную огненную книгу, чувствовать себя шагающим по межзвездным просторам. Я, капитан звездолета, еще молод, настроен несколько романтически, и космический полет казался мне необычайно увлекательным приключением.

Одним словом, вид космоса всегда приносил мне радость. Но сейчас… Сейчас космос показался мне угрюмой и пугающей бездной. С ледяной улыбкой сфинкса он смотрел на тщету жизни, на тщету усилий человека, вторгшегося на крохотном корабле в его безграничные холодные просторы.

И снова вспомнился Вир Виан… Не знаю почему, но в последнее время я все чаще вспоминаю этого выдающегося ученого и странного мыслителя. Все чаще и чаще забредаю в сумрачные дебри его космической философии — философии ущербной, закатной и так соответствующей моему теперешнему подавленному настроению. Вот и сейчас, глядя в бездонную звездную пучину, я словно слышу шепот Вир Виана: “Вселенная активно враждебна жизни… Жизнь — это крошечный водоворотик в огромном потоке звезд и галактик. А разум человека? Мертвая материя, безграничный космос всегда торжествуют над разумом Вселенной, над мудростью человека — над этим зыбким и кичливым духом…”

Я закрыл шторку иллюминатора и, чтобы освободиться от смутных, тревожных мыслей, снова сел за клавишный столик. Но не для того, чтобы продолжать научный труд. Нет, я решил писать нчто вроде дневника. Быть может, это занятие принесет мне облегчение и я забуду о своих недобрых предчувствиях. Во всяком случае, я попытаюсь разобраться в них…

Против меня на стене тускло поблескивал экран внутренней связи. После квантового торможения связь расстроилась, и я был доволен, что никто не нарушит моего одиночества. Но к моей досаде экран вдруг засветился. На нем возникло лицо Рогуса. Больше всего мне не хотелось видеть именно его.

— Эо, капитан! — начал он виноватым голосом. — Как изображение? Я сейчас перед экраном в кают-ком­пании.

На своем экране Рогус не увидит и не услышит меня до тех пор, пока я не включу связь со своей стороны. Что делать? Быть может, не включать? Но я все же включил.

— Чего хотите, Рогус? — нетерпеливо спросил я.

— Извините, капитан. Я исправил внутреннюю связь и хотел проверить, как она работает. Вижу, что все в порядке.

И он улыбнулся. Удивительная улыбка была у Рогуса — простодушная, как у ребенка, получившего удовольствие. Но она мне почему-то не нравилась всегда, с самого начала, с первого дня межзвездного полета. А сейчас она показалась мне еще неприятней.

— Спасибо, Рогус, — сухо поблагодарил я. — Не ожидал, что так быстро наладите связь. Вы хороший бортинженер.

Положив палец на кнопку, я хотел уже выключить связь, как вдруг подумал: “Сэнди-Ски… Каким он мне сейчас покажется, таким же необычным и чужим, как вчера, или нет?”

— Сэнди-Ски в рубке внешней связи? — спросил я.

— Да.

— Позовите его.

Появился улыбающийся Сэнди-Ски. И такое дружелюбие было написано на его крупном и выразительном лице, что я невольно улыбнулся в ответ. Тут же внутренне упрекнул себя: как я мог заподозрить в чем-то Сэнди-Ски!

— Эо, Тонри! — радостно приветствовал он меня.

— Эо! — воскликнул я. — Что нового на экране внешней связи? Как видна планета Голубая?

— Плохо, — вздохнул Сэнди-Ски. Улыбка на его лице погасла. — Вся освещенная часть Голубой затянута облаками. Пока веду наблюдение за другими планетами.

— Как только улучшится видимость, позовешь меня.

— Хорошо, Тонри. А ты, я вижу, начал вторую часть своего труда о цефеидах?

— Да.

— Успешно?

— Успешно, — ответил я, смутившись. Я впервые солгал своему другу.

— Отлично, дружище. Не буду мешать.

Сэнди-Ски выключил связь. Его лицо затуманилось и исчезло с экрана.

В моей каюте снова наступила тишина. Лишь со стороны кормы доносился едва слышный гул двигателей. Чистый и ровный, он свидетельствовал об их отличном состоянии. Вообще на корабле все благополучно. И все же мое сердце снова сжала тревога. Ощущение неведомой опасности вновь охватило меня.

Что же, собственно, произошло? Почему я стал избегать членов экипажа и чего-то бояться? Пожалуй, с этого Сэнди-Ски все и началось. Вернее, с одного случая в рубке внешней связи. Было это утром 8 дня 109 года Эры Братства Полюсов — знаменательного дня в нашей жизни. В этот день мы приблизились к окраине планетной системы — цели нашего полета. Кибернетический пилот корабля, используя всю мощь квантового двигателя, погасил очень быстро межзвездную, субсветовую скорость до межпланетной. Мы же в это время, одетые в особые скафандры, спасались от перегрузки в магнитно-волновых ваннах, висели там в паутине силовых полей. Если бы звездолет не был оснащен квантовыми тормозными устройствами и магнитно-волновыми ваннами, наше торможение затянулось бы на годы…

Когда корабль перешел на межпланетную скорость, мы выползли из ванн. Именно выползли, устало и ошалело оглядывая друг друга. Даже в ваннах мы чувствовали удушливую, свинцовую тяжесть невероятной перегрузки.

Члены экипажа разбрелись по своим каю­там. Лишь Сэнди-Ски остался в кают-компании. Растянувшись в мягком кресле, он проговорил:

— Отдохну и здесь.

У меня же было много дел. Да и чувствовал я себя, пожалуй, всех бодрее. Я уселся в глубокое кресло перед пультом управления и по приборам долго следил за работой всех агрегатов корабля. Квантовое торможение почти не отразилось на показаниях приборов. Все было в норме. Молодец все-таки Рогус, хороший, знающий бортинженер.

Я пошел в рубку внешней связи. Субсветовая скорость до сих пор мешала получать четкое изображение. Сейчас же мне хотелось посмотреть на планеты при замедленной скорости корабля.

Сел перед огромным круглым экраном внешней связи и включил квантовый телескоп — мощный глаз корабля, дающий возможность производить локацию отдаленных космических тел. На экране развернулась изумительно четкая картина целого хоровода планет.

Обернувшись назад, я крикнул в кают-компанию:

— Сэнди! Ты отдохнул?

— Немного отдышался. А что?

— Иди сюда! Здесь такое зрелище…

Сэнди-Ски вошел в рубку и встал за моей спиной, опираясь на спинку кресла. Касаясь пальцами кнопок, я стал увеличивать изображение. На экране выплывали отдельные планеты. Первой показалась полосатая гигантская планета — самая большая в этой системе. На ее поверхности бушевали неимоверной силы атмосферные бури. Она имела около десятка спутников. Небольшой поворот тумблера, и на экране возникла соседняя планета, чуть меньше, но с оригинальным украшением — ярким коль­цом.

— Зачем выхватываешь планеты из середины? — проворчал Сэнди-Ски — Ты давай по порядку.

Я перевел луч квантового телескопа туда, где находилась орбита планеты, ближайшей к центральному светилу. С трудом нащупал маленькую, юркую планету, лишенную атмосферы.

— Я так и знал: мертвая планета, — сказал Сэнди-Ски. — Она похожа на нашу Зиргу. Давай дальше.

Сэнди-Ски хотел поскорее рассмотреть третью планету — Голубую, как мы назвали ее раньше. Но я все же сначала показал ему другую — вторую от центрального светила. Она имела плотную и совершенно непрозрачную атмосферу. “Таинственной незнакомкой” назвал ее как-то Сэнди-Ски.

— Давай дальше, — нетерпеливо шептал за моей спиной Сэнди-Ски.

Я стал нащупывать планету Голубую. Вот она! Отчетливо, как никогда раньше, мы видели голубые океаны, зеленые материки, белоснежные полярные шапки и облака,

— Жизнь! — воскликнул Сэнди-Ски. — Я же говорил, что здесь есть жизнь. Голубая -настоящая жемчужина этой планетной системы. Какая пышная, богатая биосфера! Да это настоящая оранжерея! Не то, что наша Зургана.

“Жемчужина”, “оранжерея” — как естественно прозвучали эти образные слова в устах Сэнди-Ски. И все же, когда Сэнди-Ски сравнивал планету Голубую с нашей родной Зурганой, я вдруг почувствовал, что в его речи чего-то не хватает. Чего? Я и сейчас не могу дать на это определенного ответа. Если бы вместо Сэнди-Ски был Рогус или пилот Али-Ан, я бы не удивился. Тех я считал людьми несколько скучноватыми. Но ведь это Сэнди-Ски с его необузданной, причудливой фантазией, Сэнди-Ски, которого я знал как самого себя! Почему же в его упоминании о нашей родной планете я не уловил какой-то живой и дорогой сердцу нотки? Словно Сэнди-Ски никогда не жил на Зургане, а имел о ней основательное, но книжное представление. Неужели он не помнит, например, как мы совершили с ним труднейший пеший переход по Великой Экваториальной пустыне до оазиса Хари? Я до сих пор чувствую, как тогда немилосердно палило солнце, как захлестывали нас горячие бури, а на зубах противно скрипел песок. Но мы шли и шли по бескрайнему океану песков, гордясь своей силой и выносливостью.

Нет, я не прав, Сэнди-Ски хорошо помнит этот эпизод из нашей жизни на Зургане. Он сам рассказал о нем. Но рассказал так, что я не почувствовал жаркого дыхания пустыни, рассказал как-то рассудочно. И нельзя сказать, что речь Сэнди-Ски была унылой и плоской, как та пустыня, о которой он говорил. Его речь была по-прежнему сочна и метафорична. Но странное дело: все метафоры словно потускнели. Да, именно такое впечатление, как будто Сэнди-Ски не жил на Зургане. Он словно не впитал всеми порами своего тела жарких лучей нашего буйного солнца, словно никогда не ощущал упоительной прохлады северных ле­сов…

Когда я подумал об этом, сидя за экраном внешней связи, я почувствовал вдруг какое-то смутное беспокойство, даже тревогу и невольно обернулся. Меня не удивило взволнованное лицо Сэнди-Ски с выражением жадного любопытства. Именно таким я и ожидал увидеть лицо моего друга в этот мо­мент. Но его глаза! Не знаю почему, но я вздрогнул, взглянув в его глаза…

***

Хрусталев отодвинул рукопись в сторону, достал папиросу и, улыбнувшись, взглянул на Кашина и Дроздова. На их лицах он увидел любопытство с некоторой долей недоумения. И немудрено. Хрусталев позвал их вечером к себе домой, чтобы прочитать какую-то рукопись. Но какую, он толком не объяснил.

Не спеша закурив, Хрусталев придвинул папку и, еще раз взглянув на друзей, приготовился читать дальше.

— Подожди, Сергей! — остановил его Кашин. — Признаюсь, ты нас заинтриговал. — И, насмешливо сощурившись, спросил: — Ты что, на старости лет ударился в научную фантастику?

— Нет, друзья, это не фантастика, — рассмеялся Хрусталев. — Я вас, видимо, еще больше заинтригую, если скажу, что это дневник астронавта.

Дроздов, невозмутимый, несколько располневший человек, сидевший в мягком кресле в ленивой и удобной позе, усмехнулся и, махнув рукой, сказал:

— Конечно, фантастика. Я даже догадываюсь, о какой планетной системе говорится в твоей рукописи. О нашей Солнечной. Самая большая планета — это Юпитер; другая, поменьше, с ярким кольцом, — Сатурн. А планета Голубая с богатой биосферой — это, конечно, наша Земля.

— Верно, — сказал Хрусталев. — В конце прошлого века к нам на Землю летел корабль с далекой планеты Зургана.

— Ого, Зургана! — воскликнул, смеясь, Кашин. — Красивое название! Почти по Грину. Еще что придумал? Давай читай без предисловий.

— Но я хочу убедить вас, что это не выдумка. Вы, вероятно, знаете о некоторых загадочных фактах, которые трудно объяснить. Например, знаменитая веранда в горах Антиливана, в бассейне Мертвого моря. Это удивительное сооружение сложено из плит весом свыше тысячи тонн каждая. Даже в наше время нет таких технических средств, с помощью которых можно поднять эти гигантские плиты и уложить их в соответствующем порядке. Некоторые ученые предполагают, что веранда воздвигнута в глубокой древности инопланетными пришельцами…

— В знак посещения Земли, — перебил Кашин. — Дальше ты расскажешь о изображениях марсиан, найденных в Сахаре, и так далее… А что нового добавишь?

Хрусталев вынул из ящика письменного стола небольшую странного вида шкатулку и открыл ее. Внутри лежал прозрачный много гранный кристалл величиной с голубиное яйцо.

— Вот оно, доказательство, — чуть волнуясь, сказал Хрусталев.

— Похоже на алмаз, — проговорил Дроздов.

— Похоже, — согласился Хрусталев. — Но это не алмаз. Присмотритесь внимательно.

Внутри кристалла вспыхнула оранжевая искра Она разгоралась. И вдруг весь кристалл заполыхал буйным многоцветным пламенем. На мгновение он угасал, образуя как бы паузы, затем вспыхивал с прежней силой.

Закрыв шкатулку, Хрусталев сказал:

— Когда шкатулка закрыта, пламя гаснет. Я не хочу зря тратить энергию, источник которой еще неизвестен. Ве­ро­ятно, вы догадываетесь, что этот кристалл и есть дневник ас­тронавта. Дневник написан разноцветными, пламе­не­ю­щи­ми, как огонь, знаками-буквами, которые образуют слова. Сло­ва и фразы разделены паузами. Жителям планеты Зур­га­ны, откуда летел астронавт, такие кристаллы, по-видимому, заменяют книги или тетради. Когда обитатель Зурганы хо­тел сделать какую-либо запись, он вставлял кристалл в осо­бый аппарат. После этого человек — я так буду называть ра­зумных обитателей Зурганы — садился за столик и паль­ца­ми нажимал на разноцветные клавиши Он словно играл на клавишном музыкальном инструменте. Аппарат настолько чуток, что он на кристалле в цветах, в их трудноуловимых от­тенках воспроизводил душевное настроение человека. Каж­дое слово наполнялось не только логическим, но и ли­ри­ческим, эмоциональным содержанием. Таким образом, каж­дая фраза, запечатленная в гармонии цветов, за­хва­ты­вает, чем-то волнует, производит впечатление какой-то му­зы­ки — то радостной, то торжественной, то печальной — в зависимости от настроения человека, сделавшего запись. Но об этом немного позже.

— Интересно, — задумчиво проговорил Кашин. Он был серьезен и больше не подтрунивал над Хруста левым — И все же это так фантастично, что с трудом верится… Кристалл действительно любопытный. Как он попал к тебе?