Читаем Фармазоны онлайн бесплатно

Я халъ курьерскимъ поздомъ изъ Москвы въ Петербургъ. Въ вагон было пустовато. Ближайшимъ ко мн сосдомъ по креслу оказался бравый мужчина, лтъ подъ пятьдесятъ, широкоплечій, усатый, съ краснымъ загорлымъ лицомъ и богатырскою грудью. Разговорились. Оказался средней руки землевладльцемъ Н — ской губерніи, а прежде служилъ въ гусарахъ, дослужился до ротмистра и вышелъ въ отставку. Хозяйничаетъ, женатъ, иметъ кучу дтей и, — о, диво, истинно дворянское диво! — ни гроша долга, хотя, какъ самъ признается, «смолоду было бито-граблено».

— Зато теперь ужъ… ни-ни! Не пью, курить бросилъ, а — что до женщинъ, такъ, будучи женатымъ на моей свтъ-Наталь Александровн, не имю времени даже вспомнить: существуютъ ли, кром нея, на земл другія представительницы прекраснаго пола? Такъ-то-съ. А было, всего было… Однако, не всхрапнутъ ли? Уже первый часъ…

Онъ вынулъ часы, на цпочк, обремененной множествомъ брелоковъ. Въ числ ихъ бросилась въ глаза огромная золотая монета незнакомой, иностранной чеканки.

— Что это у васъ? — заинтересовался я.

— Это? Ха-х-ха! Фармазонскій рубль! Слыхали? Шучу: старый мексиканскій долларъ. Рдкостная штука. Я думаю, во всей Россіи только въ нашей семь и имется. У меня, у брата Пети, брата Володи, брата Сенички, брата Федички, брата Мити, брата Герасима, брата Тита, брата Онисима… Какъ увидите у кого на пуз этакую златницу, такъ и знайте: Жряховъ, значитъ. Хе-хе-хе! фармазоны! Я брата Онисима двадцать лтъ не видалъ. Иду по Невскому: навстрчу — рамоли, еле ноги движетъ, и на жилет — долларъ этотъ. — Извините, говорю, милостивый государь, съ кмъ именно изъ братьевъ моихъ, Жряховыхъ, имю удовольствіе? — Я, отвчаетъ, Онисимъ. А ты кто же? Ванечка или Вольдемаръ?.. Вотъ-съ, фармазонство какое!

И, лукаво посмиваясь, онъ вытянулся на кресл во весь свой богатырскій ростъ, закинулъ руки за голову, смежилъ очи и почти моментально заснулъ, съ хитрою улыбкою на губахъ.

Утромъ, проснувшись подъ Вишерою, слышу громкую бесду. Говорили вчерашній спутникъ со «златницею» и новый пассажиръ, свшій ночью гд-то на промежуточной станціи, — юный, упитанный щеголекъ, съ очень хорошими, барственными манерами. Первое, что привлекло мое вниманіе, когда я осматривалъ пришельца, точь въ точь такой же брелокъ-златница, что и у Жряхова, эффектно вывшенный на цвтномъ жилет. Жряховъ пучилъ глаза на златницу незнакомца, видимо недоумвающій и сбитый съ толку.

— Позвольте-съ, — гудлъ его густой голосъ, — вы слово, честное дворянское слово даете мн, что вы не изъ Жряховыхъ?

— Странный вы человкъ! — отзывался ему веселый теноръ, — говорю же вамъ: Ергаевъ Вадимъ, Ергаевъ моя фамилія, а съ Жряховыми ничего общаго не имго.

— Непостижимо!

— Слыхалъ, что есть такіе помщики въ нашемъ узд. Только изъ нихъ никто уже въ этомъ имньи не живетъ. Купецъ какой-то арендуетъ.

— Врно-съ… Но въ такомъ случа… удивительно-съ!.. Откуда же это у васъ?.. Быть не можетъ!.. Удивительно!

Бормоча такія безтолковыя восклицанія, Жряховъ продолжалъ таращиться на юношу, облизывалъ губы языкомъ, щипалъ себя за усы, воздымалъ плечи къ ушамъ, — вообще, видимо, сгоралъ отъ нетерпливаго любопытства предъ какою-то сомнительною загадкою или мистификаціей… И, наконецъ, вдругъ выпалилъ густымъ басомъ, глядя пассажиру прямо въ глаза:

— Стало быть, Клавдія-то Карловна жива еще?

Юноша удивленно раскрылъ ротъ, странно дрыгнулъ ножкою и протянулъ медленно и въ носъ:

— Жи-и-ива… А вы ее знаете?

— Гм… знаю ли я ее? — съ ожесточеніемъ и даже какъ бы обидясь, воскликнулъ Жряховъ. — Кому же ее и знать, какъ не мн? Ивану Жряхову! Всмъ намъ, Жряховымъ, благодтельница, пуще матери родной!.. Да! я могу ее знать! Клавдія Карловна нашего времени человкъ. Но вотъ, какъ вы ее изволите знать, — это, признаюсь, мн весьма удивительно: вдь ей, по самому дамскому счету, сейчасъ за пятьдесятъ… Куда! къ шестидесяти близко!..

Юноша опять конфузливо дрыгнулъ ножкою и, слегка усиливъ розовыя краски на своемъ сытомъ личик, возразилъ:

— Неужели? Я бы ей и сорока не далъ. Удивительно сохранилась!

Жряховъ внезапно фыркнулъ и закатился смхомъ. Глядя на него, засмялся и — сначала изумленный и даже готовый обидться — юноша.

— О… о… отъ нея? — съ трудомъ пересиливая смхъ, выговорилъ Жряховъ, коснувшись указательнымъ перстомъ златницы спутника. Тотъ неопредленно пожалъ плечами. Жряховъ залился еще пуще.

— А говорили… ничего общаго!.. — лепеталъ онъ, вытирая выступившія слезы, — нтъ, батюшка! Кто симъ отмченъ, въ томъ… хо-хо-хо!.. стало быть, есть жряховское! есть! Хо-хо-хо! Фармазоны! Такъ сохранилась, говорите? Ахъ, чортъ ее подери!

— Клавдія Карловна — препочтенная дама, — серьезно сказалъ юноша. — Въ нашемъ захолустьи она просто — фениксъ. Мы бы погибли, спились безъ нея. Вдь отъ этой провинціальной скуки чортъ знаетъ, до чего можно дойти. Хоть пулю въ лобъ — иной разъ, а вотъ Застъ на кухаркиной сестр спьяну женился. Скажу вамъ откровенно: безъ Клавдіи Карловны я самъ не знаю, что со мною было бы… Изъ университета я удаленъ за «исторію», пріхалъ подъ надзоръ, тоска, хандра, не до работы, кругомъ пьянство, развратъ, — ну, знаете, съ волками жить по-волчьи выть… пропалъ бы, кабы не Клавдія Карловна.

Жряховъ одобрительно кивалъ головою.

— Что говорить! — согласился онъ, — сколько ей нашего брата, дворянъ, спасеніемъ обязано, — даже удивленія достойно. Только я до сей поры полагалъ, что она исключительно нашъ жряховскій родъ, по многочисленности онаго, спасла, а теперь вижу, что стала выступать и въ другія фамиліи. Вы, г. Ергаевъ, давно ли изволили гостить у Клавдіи Карловны?

— Лтомъ 1897-го года.

— Такъ-съ. А я лтомъ 1875-го. Разныхъ выпусковъ, стало быть.

И бшеный смхъ снова овладлъ имъ. Юноша тоже загоготалъ.

— Господа, — сказалъ я, — вы такъ заразительно сметесь, что слушать завидно. А, судя по громкому вашему разговору, — то, чему сметесь, не секретъ. Не будьте эгоистами: дайте повеселиться и мн, бдному, скучающему попутчику.

— Съ удовольствіемъ, — сказалъ Жряховъ.

— Ничего не имю противъ, — прохихикалъ юноша.

— Видите ли, — началъ Жряховъ, уздъ, гд я родился, — и вотъ гд они, — кивнулъ онъ на юношу, — теперь жительствуютъ, медвжій уголъ. Тамъ и желзная дорога-то недавно прошла — всего лтъ десять, какъ зацпилась вткою за Николаевку. Дворянства, въ мое время, сидло еще по усадьбамъ много, только, по захолустной скук, вс такъ между собою перероднились, что во всемъ узд не стало ни жениховъ, ни невстъ, — все кузины, да кузены: никакой попъ внчать не станетъ. Ладно-съ. Любвей, стало быть, нема, а безъ любвей — какая же и общественность? Старикамъ хорошо: водки выпить, въ карты поиграть, а молодому человку это — тьфу! рано! ему романическое подавай, съ чувствами. И, такъ какъ въ романическомъ была у насъ, молодыхъ дворянъ, большая убыль, — ибо сосдскія барышни, зная, что мы не женихи, пребывали къ намъ весьма холодны и готовы были промнять всхъ насъ гуртомъ на любого франта изъ другихъ уздовъ, только бы не былъ кузенъ, — то впадали мы въ холостую тоску, а чрезъ нее въ огорчительные для родителей и пагубные поступки.

Юноша вдругъ фыркнулъ. Жряховъ пріятно на него уставился:

— Что вы-съ?

— Н-и-ничего… я вспомнилъ… продолжайте…

— Родитель мой, Авксентій Николаевичъ Жряховъ, и родительница, Марья Семеновна, были люди строгіе, богобоязненные. Дтей имли множество и дрожали надъ ними трепетно. А сынки, то-есть я и братцы мои, удались, какъ нарочно, сорванецъ на сорванц, умы буйные, страсти пылкія… И вотъ-съ, — тонко улыбнулся разсказчикъ, — вспоминаю я изъ дтства моего такую картину. Пріхалъ изъ корпуса на побывку братъ Онисимъ. Мн тогда годовъ девять было, а ему семнадцать, восемнадцатый. Парень — буря-бурею… Н-ну… Живетъ недлю, другую. Вдругъ, въ одинъ прекрасный день — катастрофа… Онисимъ — словно туча; горничная Малаша — вся въ слезахъ; мать ея, скотинца, вопитъ, что кого то погубили и такъ она не оставитъ, пойдеть до самого губернатора; маменька валяется въ обморокахъ и кричитъ, что Онисимъ ей не сынъ и видть она его, безпутнаго, но хочетъ: а папенька ходитъ по кабинету, палитъ трубку, разводитъ руками и бормочетъ:

— Что-жъ подлаешь? Ничего не подлаешь. Человкъ молодой. Законъ природы, законъ природы!

Малаш дали сто рублей и убрали ея изъ дома, но… недли дв спустя, въ слезахъ была прачка Устя, и про походъ къ губернатору вопила Устина тетка. Еще черезъ недлю — Груша съ деревни, и Грушинъ отецъ явился въ усадьбу съ преогромнымъ коломъ. Съ березовымъ-съ. Положеніе становилось серьезно. Папенька съ маменькою, хотя люди достаточные, однако не фабриковали фальшивыхъ бумажекъ, чтобы съ легкостью располагать сторублевками. А ихъ, судя по энергіи брата Онисима и обилію крестьянскихъ двицъ въ околотк, надо было заготовитъ преогромный запасъ. Чувствуя себя безсильною предъ сыновнимъ фатумомъ, мамаша продолжала рыдать, проклинать и падать въ обмороки, а папаша — куритъ трубку и разсуждать:

— Что-жъ подлаешь? Ничего не подлаешь. Законъ природы!

И вотъ тутъ-то впервые слетлъ къ намъ съ небеси ангель-избавитель, въ лиц Клавдіи Карловны.

Она тогда всего лишь третій годъ овдовла и жила строго-строго. здила въ далекіе монастыри Богу молиться, платья носила темныхъ цвтовъ, манеры скромныя, изъ себя — картина. Блондинка, на щекахъ розы, глаза голубые на выкат, лучистые этакіе, ростъ, фигура, атуры… загляднье! Вотъ-съ, прізжаетъ она къ намъ, по сосдству, въ гости-съ. Маменька ей, конечно, всю суть души и возрыдала. Клавдія Карловна — ангелъ она! — большое участіе выказала… даже разгорячилась и въ румянецъ взошла.

— Позвольте, — говоритъ, — Марья Семеновна, покажите мн этого безнравственнаго молодого человка!

— Охъ, — маменька отвчаетъ, — душенька Клавдія Карловна! Мн этого негодяя совстно даже и выводить-то къ добрымъ людямъ.

Однако, послала за братомъ Онисимомъ. Осмотрла его Клавдія Карловна внимательно. Ну, — гд учитесь? да любите ли вы свое начальство? да начальство вами довольно ли? да зачмъ вы огорчаете маменьку? да маменька вамъ — мать родная… Словомъ, вся бабья нравоучительная канитель, по порядку, какъ быть надлежитъ.

Юноша Ергаевъ опять захихикалъ.

— Было-съ? — кротко обратился къ нему Жряховъ.

— Какъ на фотографіи! — раскатился тотъ.

— Отпустили Онисима дамы. Клавдія Карловна и говоритъ мамаш:

— Что хотите, душечка Марья Семеновна, а онъ не безнравственный!

— Душечка, безнравственный!

— Ахъ, не безнравственный!

— Милочка, безнравственный!

— Нтъ, нтъ, нтъ и нтъ! не поврю, не могу поврить! Быть не можетъ. Такой пріятный мальчикъ, и вдругъ безнравственный!

— Душечка, Малашк — сто, да Устюшк — сто, да Грушкинъ отецъ — съ березовымъ коломъ. Пришлось бы вамъ колъ-то увидать, такъ поврили-бъ, что безнравственный!

Задумалась Клавдія Карловна и вдругъ — съ вдохновеніемъ этакимъ, въ очахъ-то голубыхъ:

— Вся эта его безнравственность, — просто налетъ! юный налетъ — ничего больше! Душечка Марья Семеновна, умоляю васъ: не позволяйте ему погибнуть!

Маменька резонно возражаетъ:

— Какъ ему не дозволишь, жеребцу этакому? Услдишь разв? Я человкъ старый, а онъ, извергъ, шастаетъ — ровно о четырехъ копытахъ.

— Это, — говоритъ Клавдія Карловна, — все оттого, что онъ одичалъ у васъ. Ему надо въ обществ тонкихъ чувствъ вращаться, женское вліяніе испытать… Такъ-съ? — круто повернулся разсказчикъ къ Ергаеву.

Тотъ кивнулъ головою, трясясь отъ беззвучнаго смха.

— Вручите, — говоритъ, — его, душечка Марья Семоновна, мн! Я вамъ его спасу! Я образумлю, усовщу! Я чувствую, что могу усовстить! И должна! Должна, какъ сосдка ваша, какъ другъ вашъ, какъ христіанка, наконецъ… Отпустите его ко мн погостить, — я усовщу!

— О, Господи! — простоналъ Ергаевъ.

— Хорошо-съ. Мамаш что же? Кума съ возу, — куму легче. Обрадовалась даже: все-таки хоть нсколько дней дтище милое на глазахъ торчать не будетъ, да и та надежда есть, — авось, хоть въ чужомъ-то дому не станетъ безобразить, посовстится… Ну-съ, ухалъ нашъ донъ-Жуанъ съ Клавдіей Карловной, и слдъ его просгылъ. Недля, другая, третья… только — когда ужъ въ корпусъ надо было хать, появился дня за три. Еще больше его ввысь вытянуло, худой сталъ, баритономъ заговорилъ, а глаза мечтательные этакіе и словно какъ бы съ поволокою. У васъ совсмъ не такіе! — бросилъ онъ Ергаеву.

— Помилуйте, — обидчиво отозвался тотъ, — да вдь съ 1897-го-то года два лта прошли!

— Рчь у Онисима стала учтивая, манеры — въ любую гостиную. Просто ахнула мамаша: узнать нельзя малаго! Ай-да, Клавдія Карловна!.. И, въ дополненіе благодяній, подарила она ему на память часы съ цпочкою, и на цпочк — точно такую же вещицу, какъ видите вы у насъ съ г. Ергаевымъ… Въ нашемъ роду она тогда была первая-съ.

Ну-съ, затмъ исторія прекращаетъ свое теченіе на годъ. Братъ Онисимъ въ офицеры вышелъ и въ полкъ поступилъ, а на побывку лтнюю пожаловалъ братъ Герасимъ — только что курсъ гимназіи кончилъ и на юридическій мтилъ. Книжекъ умныхъ навезъ. Развивать, говоритъ, васъ буду! Смиренникъ такой, шалостей никакихъ; ходитъ въ садъ съ книжкой, листами вертитъ, на поляхъ отмтки длаетъ. Мамаша не нарадуется. Только вдругъ — объясненіе. Приходитъ:

— Маменька, предупредите папеньку, что я университеть ршилъ по боку.

— Какъ? что? почему? уморить ты насъ хочешь?

— Потому что я долженъ жениться, и мн станетъ не до ученья, — придется содержать свою семью.

— Жениться? Да ты ошаллъ? когда? на комъ?

— На еничк.

— На просвирниной дочери?

Такъ маменька и рухнула… Очнувшись:

— Разсказывай, говоритъ, — разбойникъ, что у васъ было? добивай мать!

Отвчаетъ:

— Да ничего особеннаго. Я ей «Что длать» читалъ.

— Ну?

— Она ничего не поняла.

— Еще бы! просвирнина-то дочь!

— Тогда я началъ ей «Шагъ за шагомъ» читать.

— Ну?

— Она тоже ничего не поняла, но…

— Да не мучь! не тяни!

— Но какъ-то стала въ интересномъ положеніи.

Маменька опять въ обморокъ. Папенька пришелъ, усами пошевелилъ, трубкой попыхтлъ:

— Что-жъ, говоритъ, — подлаешь? Ничего не подлаешь. Законъ природы!

— Вотъ, — братъ одобряетъ, — за это я васъ уважаю. Здравый образъ мыслей имете.

— Но жениться на еньк, - продолжаетъ, отецъ, — и думать забудь, прохвостъ! Прокляну, наслдства лишу, изъ дома выгоню.

— А вотъ за это, — возражаетъ братъ, — я васъ презираю. Подлый образъ мыслей имете.

И пошла у насъ въ дом каждодневная буря. — Женюсь! — Вонъ изъ дома! — женюсь! — Вонъ изъ дома!.. Не житье, а каторга.

Въ такихъ то тсныхъ обстоятельствахъ маменька и вспомнила о Клавдіи Карловн, какъ она нашего Онисима въ чувства возвратила. Къ ней:

— Голубушка! благодтельница! Вы одна можете! спасите! усовстите!

Выслушала та, вздохнула глубоко, возвела голубыя очи гор, перекрестилась и говорить:

— Пришлите!