Читаем Фамильяры ведьм онлайн бесплатно

Часть первая Графство Ланкастер (ныне Ланкашир), начало апреля 1612 года Будь бесперечь собран и хладнокровен, ибо в противном случае недолго станет она исполнять твои повеления, но принудит тебя повиноваться ей. Книга о ястребиной и соколиной охоте Джордж Тербервилл, 1543–1597 Благоразумие и справедливость. Фамильный девиз Шаттлуортов Глава 1 Не зная, что делать, я вышла из дома с письмом в руке. Трава была влажной от утренней росы, и я быстро промочила свои любимые розовые шелковые туфельки, ибо в спешке не подумала надеть паттены [1] . Но я не останавливалась, пока не дошла до деревьев в конце расположенной перед домом лужайки, и только там развернула зажатое в кулаке письмо, желая убедиться, что оно не плод моего воображения и не приснилось мне, когда я задремала в кресле. Утро было прохладным, мглистым и зябким от ветра, дующего с холма Пендл, но, несмотря на смятение, я не забыла снять с крючка в глубине будуара плащ. Погладив на ходу Пака, я с удовольствием заметила, что руки не дрожат. Я не заплакала, не потеряла сознания, со мной ничего не стряслось, лишь снова сложила лист бумаги и тихо спустилась по лестнице. Никто не видел, как я уходила, лишь мельком я заметила сидящего за столом Джеймса, когда проходила мимо его кабинета. Мне пришла в голову мысль, что он сам мог прочитать письмо, поскольку управляющие часто вскрывают личную корреспонденцию хозяев, но я быстро отбросила это предположение и вышла через парадный вход. Облака напоминали оловянный кувшин, угрожающий пролиться, и я поспешила по траве к лесу. Я знала, что в своем черном плаще буду слишком приметна среди полей для любопытных глаз прислуги, смотрящей из окна, но мне нужно было подумать. В этой части Ланкашира земля зелена и сыра, а небо просторно и серо. Временами можно узреть промельк рыжей оленьей шкуры или синей шеи фазана, и взгляд успевает зацепить их раньше, чем им удается исчезнуть. Я еще не успела добраться до спасительных деревьев, как дурнота снова начала овладевать мной. Я приподняла подол юбки, чтобы не запачкать его рвотой, потом вытерла платком рот. Ричард велел прачке опрыскивать платки розовой водой. Я закрыла глаза, несколько раз глубоко вдохнула и, когда снова огляделась вокруг, почувствовала облегчение. Листва на деревьях дрожала, птицы весело щебетали; я углубилась дальше в лес, и меньше чем через минуту Готорп полностью скрылся из вида. Стоящий на открытом пространстве дом из теплого золотистого камня, как и я, в окружающем пейзаже был заметен издалека. Но, тогда как дом не может скрыть тебя от леса, который, кажется, подступает все ближе и виден из каждого окна, лес может скрыть Готорп от тебя. Порой чудится, будто они затеяли какую-то игру. Я снова развернула письмо и, разгладив смятую в тесном кулачке бумагу, нашла абзац, от которого у меня помутилось в голове: Вы без труда можете догадаться о подлинной природе опасности, угрожающей Вашей супруге, и с величайшим сожалением я довожу до Вас свое профессиональное мнение лекаря, сведущего в вопросах чадорождения: навестив ее в давешнюю пятницу, я сделал весьма прискорбное умозаключение, что она не может произвести на свет ребенка и ей не следует рисковать. Чрезвычайно важно, чтобы Вы понимали: случись ей снова оказаться в тягости, она не переживет разрешения от бремени и ее земные дни будут сочтены. Теперь, скрывшись от посторонних глаз, я могла позволить себе отдаться на волю чувств. Сердце лихорадочно колотилось, щеки горели. Накатил новый приступ тошноты, и я чуть не задохнулась, когда рвота обожгла мне язык. Дурнота одолевала меня по утрам, в полдень и по ночам, выворачивая наизнанку. Порой меня тошнило сорок раз на дню; если это случалось лишь дважды, я была счастлива. На лице под кожей лопнули жилки, оставив тонкие алые волоконца вокруг глаз, белки которых сделались демонически-красными. Ужасающий вкус, острый, как лезвие ножа, сохранялся в горле часами. Еда внутри не удерживалась. Да и все равно аппетита, к вящему разочарованию кухарки, не было. Даже брусочки моего любимого марципана лежали неразрезанные в кладовке, там же пылились присланные из Лондона коробки со сладостями. Предыдущие три раза не были столь мучительными. Нынче же создавалось впечатление, будто растущее внутри меня дитя силится выйти через горло, а не между ног, как другие, которые возвещали о своем преждевременном прибытии красными реками, текущими по бедрам. Их вялые тельца выглядели причудливо, и я оторопело смотрела, как их, точно свежие буханки, заворачивают в холстину. «Бедный малютка, недолго задержался в этом мире», – сказала последняя повитуха, вытирая мою кровь с мясницких рук. Четыре года замужества, трое родов, и все еще нет наследника, которого можно положить в дубовую колыбель, подаренную мне матерью на свадьбу. Я замечала на себе ее взгляды: она смотрела так, как будто я их всех подвела. И все же я не могла постичь, как же так: зная мнение доктора, Ричард спокойно наблюдал, как меня разносит, будто рождественскую индейку. Письмо лежало среди других бумаг, связанных с моими тремя родами, так что возможно, он не заметил его. Как он мог скрыть его от меня? Внезапно слова лекаря будто соскочили со страницы и обернулись удавкой вокруг моей шеи. Имени написавшего их человека я не знала: во время его визита меня так скрутило болью, что я не запомнила ничего – ни его прикосновений, ни голоса, ни был ли он любезен. Я шла и шла, не останавливаясь, чтобы перевести дух, и пропитавшиеся зеленоватой грязью туфельки теперь были совсем испорчены. Когда одна из них зацепилась за что-то и слезла с ноги, а ступня в чулке погрузилась во влажную землю – этого я уже не могла снести. Я скомкала письмо обеими руками и изо всех сил бросила подальше, испытав мгновенное удовлетворение, когда бумажный шарик отскочил от дерева в нескольких ярдах от меня. Если бы не эта гневная вспышка, я могла бы и не заметить кроличью лапку поблизости от того места, где упала скомканная бумага, как и кролика, которому она принадлежала, – или, по крайней мере, того, что от него осталось: изуродованного месива из шерсти и крови, – а рядом еще одного, и еще. Мне приходилось охотиться на кроликов, но ястреб и сокол убивают иначе, нанося четкий, аккуратный удар, прежде чем вернуться к хозяину. Потом я заметила кое-что еще: подол коричневой юбки, касающийся земли, согнутые колени, а выше тело, лицо, белый чепец. Прямо передо мной на корточках сидела женщина, пристально глядя на меня. От всего ее существа исходила животная настороженность. Она была в потрепанной одежде – домотканом шерстяном платье без передника, почему я и не заметила ее сразу на коричнево-зеленом фоне. Из-под чепца выбивались вьющиеся рыжеватые волосы. Выразительные большие глаза на вытянутом узком лице обращали на себя внимание даже на расстоянии: они были цвета теплого золота, как новые монеты. Взгляд женщины был по-мужски жестким, и, хотя она смотрела на меня снизу вверх, на мгновение я оробела, как будто это меня внезапно застали в лесу за подозрительным занятием. В руках у нее болтался еще один кролик с запятнанным красным шкурой, чей глаз не мигая смотрел на меня. На земле рядом с женщиной лежал раскрытый грубый мешок. Она встала. Ветерок шуршал вокруг нас листвой и травой, но она оставалась совершенно неподвижной, с непроницаемым выражением лица. Только кроличья тушка слегка покачивалась. – Кто ты? – спросила я. – Что ты здесь делаешь? Она начала складывать кроликов в мешок. Мое скомканное письмо бледным пятном выделялось среди окровавленных шкурок, и, увидев его, женщина помедлила, длинные пальцы с алыми пятнами крови зависли в воздухе. – Дай сюда, – резко потребовала я. Подняв бумагу, она протянула ее мне, не сходя с места, и я, сделав несколько быстрых шагов, выхватила письмо. Золотые глаза не отрывались от моего лица, и я подумала, что никогда еще ни один незнакомец не смотрел на меня так пристально. Мне тут же пришло в голову, как нелепо я, должно быть, выгляжу в одной домашней туфле, пока другая валяется в грязи. После приступа тошноты щеки у меня, конечно, пылали, а глаза покраснели. Из-за кислоты во рту я говорила отрывисто. – Как тебя зовут? Она молчала. – Ты побирушка? Она помотала головой. – Это моя земля. Ты воруешь кроликов на моей земле? – На вашей земле? Ее голос нарушил таинственность встречи, как камешек, брошенный в лужу. Это была обычная деревенская девушка. – Я Флитвуд Шаттлуорт, хозяйка Готорп-холла. Это владения моего мужа; если ты из Падихема, то должна знать. – Я не здешняя, – только и произнесла она. – Тебе известно, как наказывают за охоту на чужой земле? Она окинула взглядом мой черный плащ, выглядывающее из-под него платье из тафты медного цвета. Я знала, что кожа у меня землистого цвета, а в сочетании с черными волосами кажется желтушной, и не желала, чтобы об этом мне напоминала незнакомка. Я подозревала, что моложе ее, но не могла догадаться, сколько ей лет. Ее грязное платье, казалось, не чистили и не проветривали месяцами, чепец был цвета овечьей шерсти. Потом наши взгляды встретились – она смотрела на меня прямо и гордо. Я нахмурилась и вскинула голову. При росте четыре фута и одиннадцать дюймов я была ниже всех, кого встречала, хотя была и не из пугливых. – Мой муж привяжет тебя к коню и волоком потащит к мировому судье, – с преувеличенной смелостью сказала я. Девушка не произнесла ни звука, только листья шуршали и дрожали, и я снова спросила: – Ты побирушка? – Я никто. – Она протянула мне мешок. – Возьмите. Не знала, что это ваша земля. Это был странный ответ, и я задумалась, что скажу Ричарду. Потом вспомнила о зажатом в кулаке письме и крепко стиснула его. – Как ты их убила? Она усмехнулась. – Я их не убивала. Они были убиты. – Мудреные слова. Как тебя зовут? Не успела я договорить, как она развернулась золотисто-коричневым вихрем и устремилась в лес. Белый чепец мелькал между стволами, мешок колотился о юбки, ноги проворно семенили по земле, как лапы животного, пока лес не поглотил ее целиком. Глава 2 Бряцание подвешенного к поясу кошелька предшествовало Ричарду повсюду. Думаю, так он подчеркивал свою власть – его появление предварял звон денег. Сейчас, когда до меня донеслось знакомое бренчание и стук лайковых сапог по лестнице, я сделала глубокий вдох и смахнула с лифа платья воображаемые ворсинки. Я встала, когда он вошел в комнату – веселый и бодрый после деловой поездки в Манчестер. В его золотой серьге играл свет, серые глаза блестели. – Флитвуд, – он прижал ладони к моим щекам. Я прикусила губу там, где он поцеловал ее. Могу ли я доверять своему голосу? Мы были в будуаре – муж знал, что найдет меня там. Хотя до нас в Готорпе никто не жил, это была единственная комната, которую я с полным правом ощущала своей. Я находила очень современным, что дяде Ричарда, который спроектировал дом, пришло в голову отвести отдельное помещение для нарядов, хотя жены у него не было. Разумеется, если бы женщины занимались планировкой интерьеров, будуары стали бы столь же необходимой частью жилищ, как и кухни. Я выросла в доме из угольно-серого камня под пепельными небесами, и в Готорпе, с его яркими, теплыми, словно здесь никогда не кончался рассвет, красками и тремя этажами сверкающих, подобно королевским драгоценностям, окон и башенкой посередине, чувствовала себя скорее принцессой, чем хозяйкой. По приезде Ричард провел меня по лабиринту комнат, и у меня закружилась голова от свежей штукатурки, сияющей деревянной обшивки, коридоров, где сновали маляры, слуги и плотники. Я предпочла расположиться на верхнем этаже, подальше от всех. Будь у меня грудной младенец или карапуз, которого нужно было водить вниз завтракать, я, возможно, сделала бы иной выбор, но, пока их не было, оставалась в своих покоях с прелестным видом на стремительную реку Колдер и холм Пендл. – Снова беседуешь со своими нарядами? – спросил Ричард. – Это мои постоянные собеседники. Пак, мой огромный французский мастиф, поднялся с турецкого ковра, потянулся и, зевая, так широко разинул пасть, что в ней могла бы поместиться моя голова. – Ну что, зверюга, – сказал Ричард, подходя и приседая рядом с псом. – Недолго тебе оставаться единственным объектом нашей привязанности. Придется делиться. – Он вздохнул и опустился на колени, уставшие от долгой скачки. – Ты здорова? Отдыхаешь достаточно? Я кивнула, спрятав выбившуюся прядь волос под чепец. В последнее время они выпадали большими черными клочьями, когда я расчесывала их. – Ты встревожена. Ничего не… Ты не… – Все хорошо. Письмо. Спросить его про письмо. В горле у меня стояли готовые вылететь слова, будто стрела, вставленная в натянутый лук, но на его милом лице отражалось лишь облегчение. Я слишком долго смотрела ему в глаза, понимая, что возможность задать вопрос ускользает, утекает сквозь пальцы, как песок. – Что ж, в Манчестере все прошло удачно. Джеймс вечно нудит, что ему следует сопровождать меня в таких поездках, но я прекрасно справляюсь и сам. Возможно, он просто досадует, что я забываю записывать выручку, хоть я и говорил ему, что держу цифры в голове не хуже, чем на бумаге. – Он помолчал, не обращая внимания на Пака, который обнюхивал его. – Ты что-то сегодня очень тихая. – Ричард, я прочла письма от повитухи. И от лекаря, который принимал роды последний раз. – Кстати. Он запустил руку под изумрудный бархат дублета и его лицо осветилось ребяческой радостью. Я ждала. Наконец, вынув руку, он уронил в мою ладонь странный предмет. Это был маленький серебряный меч, длиной с нож для писем, с сияющей золотой рукояткой. Но острие было тупым, и по всему клинку на миниатюрных крючках висели шарики. Я покрутила вещицу в руках, и она мелодично зазвенела. – Это погремушка. – Ричард просиял и потряс мечик, и тот забренчал, как упряжь останавливающейся лошади. – Смотри, это колокольчики. Игрушка для нашего сына. Он даже не пытался скрыть нетерпеливое ожидание в голосе. Я подумала о ящике, который держала закрытым в одной из спален. Там лежали полдюжины предметов, купленные им во время предыдущих беременностей: шелковый кошелек с нашими инициалами, конь из слоновой кости, умещающийся на ладони. В длинной галерее стояли рыцарские доспехи, которые он приобрел на радостях, когда я понесла первый раз. Его вера в то, что у нас будет ребенок, была чистой и сильной, как речка, даже когда он продавал шерсть в Престоне и проезжал мимо торговца, продававшего миниатюрные фигурки животных, или когда видел штуку шелка точь-в-точь жемчужного цвета у портного. Что касается последнего ребенка – только он знал, был это сын или дочь; я не спросила, поскольку так и не стала матерью. Каждый его подарок служил напоминанием о моей несостоятельности, и мне хотелось сжечь их все, чтобы дым поднялся из трубы и исчез в небе. Я подумала о том, где была бы без своего мужа, и мое сердце переполнилось печалью – он подарил мне счастье, я же трижды отплатила бесплодной надеждой, рассеявшейся при легчайшем дуновении ветра. Я еще раз попыталась завести разговор о письме. – Ричард, ты ничего не хочешь мне сказать? Муж молча смотрел на меня. Пак зевнул и устроился на ковре. С первого этажа кто-то позвал Ричарда низким голосом. – Это Роджер, – сказал он. – Мне нужно спуститься к нему. Я положила погремушку на стул, спеша избавиться от нее, и Пак с любопытством ее обнюхал. – Тогда я тоже спущусь. – Я поднялся, только чтобы переодеться; мы собираемся на охоту. – Но ты же скакал все утро. Он улыбнулся. – Охота – это не скачка, а удовольствие. – Тогда я поеду с тобой. – Ты чувствуешь себя в силах? Я улыбнулась и повернулась к своим нарядам. * * * – Флитвуд Шаттлуорт! Ну надо же, какая вы бледная! – прогремел голос Роджера на конном дворе. – Белее подснежника, но вдвое красивее. Ричард, ты что, не кормишь жену? – Роджер Ноуэлл, вы всегда знаете, как польстить женщине. – Я улыбнулась и подошла к своей лошади. – Собираетесь с нами на охоту. Разве вы уже закончили все свои утренние женские делишки? Он сидел на лошади, высокий и плотный, с вопросительно поднятыми седыми бровями, и его зычный голос проникал в каждый уголок конного двора. – Хочу провести время в обществе своего любимого судьи. Я пустила свою лошадь между конями мужчин. Роджер Ноуэлл был приятным попутчиком, и сейчас я готова признать, что, вероятно, испытывала к нему благоговейное почтение, поскольку у меня не было отца, с которым можно было бы его сравнить. По возрасту он действительно годился и мне, и Ричарду в отцы, даже в деды, но те давно умерли, а когда Ричард унаследовал Готорп, Роджер стал нашим другом. На следующий день после нашего прибытия он прискакал верхом, привез трех фазанов и провел в имении весь день, рассказывая о состоянии дел в окрестных землях и о каждом жителе в отдельности. Мы ничего не знали об этой части Ланкашира с ее пологими холмами, тенистыми лесами и своеобразными людьми, и он был кладезем сведений. Знакомый давно почившего дяди Ричарда, бывшего главным судьей в Честере – ближе в семье к власти никто не приближался, – Роджер знал Шаттлуортов много лет и угнездился в нашем доме, как унаследованный предмет мебели. Но мне он понравился при первой же встрече. Он горел ярко, словно свеча, а его настроение легко менялось, как колышущееся пламя, принося тепло и свет осведомленности всюду, где бы он ни появлялся. – Новости из дворца: король, по-видимому, наконец нашел достойного жениха для дочери, – объявил Роджер. Охотничьи собаки на псарне пришли в неистовство, заслышав нас, а когда их выпустили, свора, часто дыша, принялась вертеться вокруг ног лошадей. – И кто же это? – Фридрих Пятый, курфюрст Пфальцский. Он скоро приедет в Англию и, как все ожидают, положит конец параду гаеров, добивающихся руки принцессы. – Вы поедете на свадьбу? – спросила я. – Надеюсь. Это будет самое роскошное бракосочетание из тех, что видело королевство за многие годы. – Интересно, в каком наряде будет невеста, – вслух подумала я. Роджер не услышал меня из-за лая и вместе с Ричардом выехал со двора. Увидев гончих на поводках, я уразумела, что мы охотимся на оленя, и пожалела, что не осведомилась об этом раньше. Загнанный олень ведет себя не слишком приветливо, вращая глазами и обороняясь острыми рогами; я бы предпочла какую-нибудь другую добычу. Но поворачивать назад было поздно, и я пришпорила лошадь. Грум Эдмунд, игравший роль псаря, скакал рядом с собаками. Когда мы ехали через лес, до меня доносились обрывки приглушенного разговора между мужем и судьей, но я молчала, слушая вполуха. На ум пришло воспоминание о вчерашнем дне: пятна крови, остекленевшие глаза и золотоволосая женщина. – Ричард, – прервала я беседу мужчин. – Вчера кое-кто нарушил границу наших владений. – Что? Где? – К югу от дома, в лесу. – Почему Джеймс ничего мне не сказал? – Потому что я ему не сообщила. – Так ты сама видела? Что ты делала в лесу? – Ну… выходила погулять. – Я ведь не велел тебе гулять одной; ты могла сбиться с пути, или споткнуться и… пораниться. Роджер молча слушал. – Со мной ничего не случилось, Ричард. И это был не мужчина, а женщина. – Что она там делала? Заблудилась? Тут я поняла, что не могу рассказать ему о кроликах, поскольку у меня нет слов, чтобы описать увиденное. – Да, – кивнула я в конце концов. Роджер развеселился. – У вас воистину буйное воображение, Флитвуд. Мы уж думали, будто на вас напал в лесу какой-то бродяга, а это была всего лишь заплутавшая женщина? – Да, – тихо проговорила я. – Хотя теперь это вовсе не безопасно – слышали, что случилось в Колне с Джоном Лоу, бродячим торговцем? – Нет. – Роджер, не пугайте ее байками о колдовстве – она и так страдает кошмарами. От удивления я раскрыла рот, и в лицо бросилась кровь. Ричард впервые поведал кому-то о Кошмаре, и я никак от него такого не ожидала. Но он уже поехал дальше, только развевалось перо на шляпе. – Расскажите же, Роджер. – Женщина, путешествующая одна, не всегда так невинна, как кажется, – Джон Лоу убедился в этом лично и не забудет ту встречу до самой смерти, которая может наступить совсем скоро, помилуй Господи. – Роджер откинулся назад в седле. – Два дня назад его сын Абрахам пришел ко мне в Рид-холл. – Я его знаю? – Нет, он красильщик тканей из Галифакса. Парень неплохо преуспевает, учитывая ремесло его отца. – И он нашел ведьму? – Нет, слушайте же. Я вздохнула и пожалела, что поехала с ними, – сидела бы сейчас в гостиной со своей собакой. – Джон встретил девушку на тропе торговцев шерстью в Колнфилде. Принял ее за нищенку. Она попросила у него булавки, а когда он отказал, – Роджер для пущего эффекта помолчал, – она наслала на него порчу. Стоило ему отвернуться, как он услышал, что она тихо бормочет у него за спиной, будто с кем-то разговаривает. По спине у него пробежал холодок. Поначалу он подумал, что это ветер, но потом оглянулся и увидел, что она смотрит на него своими темными глазами и шевелит губами. Джон поспешил прочь, но не пробежал и тридцати ярдов, как услышал топот, а потом нечто похожее на черную собаку напало на него, искусало, и он упал на землю. – Нечто похожее на черную собаку? – переспросил Ричард. – Раньше вы говорили, что это и была черная собака. Роджер пропустил замечание мимо ушей. – Он закрыл лицо руками и умолял о пощаде, а когда открыл глаза, собаки уже не было. Исчезла. И странная девушка вместе с ней. Кто-то нашел его на дороге и отвел в ближайший трактир, но несчастный едва шевелил руками-ногами. И говорить не мог. Один глаз заплыл, лицо перекосилось на сторону. Он остался в трактире, однако на следующий день бесстыжая девица появилась снова и стала вымаливать прощение. Утверждала, будто потеряла власть над своими способностями и волей-неволей действительно навела на него порчу. – Неужели призналась в этом? – Я вспомнила вчерашнюю незнакомку. – Как она выглядела? – Как ведьма. Тощая, неопрятная, черноволосая, лицо угрюмое. Моя мать говорит, людям с черными волосами нельзя доверять, поскольку у них и душа черная. – У меня тоже черные волосы. – Рассказать, что было дальше? А моя маман в детстве угрожала зашить мне рот. У них с матерью Роджера нашлось бы много тем для разговора. – Извините, – сказала я. – Тот человек поправился? – Нет, и вряд ли уже встанет на ноги, – мрачно проговорил Роджер. – Это само по себе вызывает беспокойство, но меня больше волнует другое – собака. Пока она свободно разгуливает по Пендлу, опасность угрожает всем. Ричард бросил на меня веселый скептический взгляд и пришпорил коня, догоняя охотников. Мысль о свирепом животном не испугала меня – в конце концов, со мной мастиф размером с мула. Но я не успела сообщить об этом Роджеру, поскольку он продолжил: – Через несколько дней после случившегося Джон Лоу проснулся ночью в трактире от того, что над ним кто-то дышит. Над его кроватью возвышался огромный зверь величиной с волка, с оскаленными зубами и горящими глазами. Бедняга понял, что это злой дух, поскольку тот явно был выходцем из другого мира. Можете себе представить ужас человека, который не может ни пошевелиться, ни слова вымолвить, только стонать. И кто бы вы думали появился на месте зверя через мгновение? Сама ведьма. Мне словно провели пером по коже. – Значит, зверь превратился в женщину? – Нет, Флитвуд. Вы что-нибудь знаете о фамильярах? Я покачала головой. – Тогда отсылаю вас к Книге Левит. Вкратце это дьявол в чужом обличье. Если хотите, инструмент для расширения его владений. Этой девушке он служит в образе собаки, но может принимать любую личину – животного, ребенка. Он является, чтобы выполнять ее повеления, и на прошлой неделе она приказала ему покалечить Джона Лоу. Фамильяр – самый верный знак ведьмы. – И вы его видели? – Конечно нет. Дьявольское порождение едва ли предстанет глазам богобоязненного человека. Только люди с нетвердой верой могут почувствовать их присутствие. Их привлекает безнравственность. – Но Джон Лоу видел его, а вы сказали, он порядочный человек. Роджер нетерпеливо отмахнулся. – Мы потеряли из виду Ричарда; ему не понравится, что я точу лясы с его женой. Вот что бывает, когда женщины ездят на охоту. Я промолчала о том, что вообще-то делаю ему одолжение – если Роджер жаждет что-то рассказать, ему нужен слушатель. Мы пустили лошадей галопом и, когда впереди показались охотники, снова замедлили шаг. Готорп остался далеко позади, и меня уже не прельщала мысль о том, чтобы провести ведь день в седле. – А где теперь та девушка? – спросила я, когда мы снова отстали. Роджер поудобнее перехватил поводья. – Ее имя Элисон Девис. Она находится под стражей у меня в Рид-холле. – В вашем доме? Почему вы не отправили ее в тюрьму в Ланкастере? – Пока ведьма у меня, она не опасна. Там она ничего не может сделать – не посмеет. Кроме того, она помогает мне с другими расследованиями. – Какими именно? – Ну и ну, сколько вопросов, миссис Шаттлуорт. Может, заговорим добычу до смерти? Элисон Девис – потомственная ведьма; она сама мне это сказала. Ее мать, бабушка и даже брат занимаются магией и колдовством, они живут всего в нескольких милях отсюда. Они также обвиняют в убийстве при помощи ведьмовства своих соседей, один из которых живет на земле Шаттлуортов. Потому-то я и подумал, что вашему мужу надлежит знать об этом. Где он, кстати? Роджер кивнул на широкое поле впереди. Эдмунд, Ричард и собаки снова скрылись из виду. – Но откуда вы знаете, что она говорит правду? С чего бы ей предавать свою семью? Она же наверняка знает, что разоблачение ведьмы – верный смертный приговор. – Понятия не имею, – просто ответил Роджер, хотя я уловила нечто странное в его интонации. При желании он мог быть волевым и агрессивным – я видела, как он ведет себя со своей женой Кэтрин, женщиной терпеливой. – Но все убийства, которые, по словам Элисон, совершили ее родные, действительно произошли. – Они убивали? – Не раз. Я бы никому не пожелал встать на пути у Девисов. Не бойтесь, дитя мое. Под моей опекой Элисон Девис ничего не учинит, а завтра или послезавтра я собираюсь допросить ее семейство. Мне, конечно, надлежит довести сей случай до сведения короля. – Он вздохнул, словно это могло помешать делу. – Уверен, его величество весьма заинтересуется этим делом. – А если они сбегут, как вы их найдете? – Не сбегут. Вам же известно, что у меня есть соглядатаи по всему Пендлу. От шерифа графства не скроешься. – Бывшего шерифа, – поддразнила его я. – А сколько ей лет? Девушке с собакой. – Она не знает, но, я бы сказал, лет семнадцать. – Как и мне. – Я на мгновение задумалась, потом снова спросила: – Роджер, вы доверяете Ричарду? Он вскинул кустистые брови. – Я бы доверил ему свою жизнь. Или то, что от нее осталось, – человек я уже пожилой, дети выросли, и лучшие годы службы, к моему величайшему сожалению, остались позади. Почему вы спрашиваете? Под платьем для верховой езды, глубоко в кармане, лежало письмо лекаря и билось о ребра, словно второе сердце. – Просто так. Глава 3 Великий пост еще не закончился, и, хотя аппетита у меня не было, я тосковала по кусочку тушеной говядины или ломтику нежной соленой курицы. Роджер остался на ужин и довольно потер руки, когда слуги внесли серебряные блюда со щукой и осетром. Я знала, что не притронусь к рыбе, хотя была голодна после охоты – вернулись мы с пустыми руками, когда на лес опустился промозглый туман. Сейчас он теснился к окнам, и в столовой было холодно. Я крошила свой хлеб и потягивала вино, размышляя, скоро ли наступит время, когда снова смогу есть все, что лежит на тарелке. Я не рассказывала о своем положении никому из слуг, включая Сару, которая помогала мне одеваться, но повариха всегда узнает о таких вещах первой. Другие слуги наверняка видели, что я отдаю Паку кусочки со своей тарелки, но это началось, еще когда он был щенком. Мой пес все толстел, тогда как я, казалось, сохла. Ричард как-то заметил, что мастиф питается лучше большинства жителей Ланкашира. Более не в силах выносить вид рыбьих голов, я ушла в свою комнату, чтобы прилечь. Там, на верхнем этаже дома, вдали от звона соусников и ножей, было тихо, и в очаге горел огонь. Обычно я задергивала портьеры, чтобы ослабить головную боль, но в тот день совершенно выбилась из сил, к тому же меня снова одолевала тошнота, а потому просто сбросила туфли и легла, положив руки на живот и глядя в окно. Нужно было обдумать многое из услышанного утром, но некстати снова вспомнилось письмо лекаря и затуманило сознание. Полагаю, что в конечном счете вопрос сводился к тому, кто выживет – я, ребенок, оба или ни один из нас. Если верить доктору – а почему нет? – плод разбухал, как каштан в шипастой зеленой оболочке, грозя рано или поздно разорвать меня. Ричард больше всего на свете хотел наследника, и, пусть во время предыдущих беременностей я сплоховала, возможно, на сей раз… Но ценой своей жизни? После зачатия женщина носит в утробе жизнь и смерть, это факт нашего существования. Остается лишь надеяться и молиться, но с тем же успехом можно желать, чтобы трава сделалась голубой. – Останешься там и убьешь меня? – спросила я, глядя на свой живот. – Или позволишь мне жить? А может, попробуем жить вместе? Я, верно, заснула, потому что, открыв глаза, увидела возле кровати кувшин с молоком. Окунула в него мизинец и облизала. Маман говорила, будто у самых красивых девушек кожа точно парное молоко, гладкая и сливочного цвета. Рядом с ним моя выглядела как старый пергамент. Мне вспомнилось, какую суматоху навела маман, когда Ричард со своим дядей Лоуренсом впервые приехали в Бартон, – ни на мгновение не присела, порхала вокруг меня, словно мотылек. – Покажи ему руки, – сказала она. – Сложи их на коленях. Лишним было напоминать, что лицо – не главное из моих достоинств, это я уже знала. Однако все это не имело значения, поскольку нам обеим было известно, что главное мое преимущество – имя и деньги, которые к нему прилагаются. Маман всегда повторяла, что отец был прижимистым, но, когда я спрашивала, почему мы живем в продуваемом сквозняками доме и вынуждены делить одну спальню, поджимала губы и отвечала, что старый дом лучше нового. Вечером после приезда Ричарда, когда мы с маман ложились спать, она спросила меня, понравился ли он мне. – Разве это важно? – раздраженно ответила я. – Это очень важно для твоего счастья. Ты будешь с ним каждый день до конца жизни. Я думала только о том, что Ричард спасет меня от этого жалкого существования. Поэтому он нравился мне сильнее некуда. Память рисовала его приятное гладкое лицо и светло-серые глаза. Изящные драгоценности в ушах и кольца на пальцах, одно из которых достанется мне, когда он поведет меня в новую жизнь. – Вы любите театр? – спросил он меня в гостиной у матери. Его дядя и моя маман разговаривали у окна, поглядывая на нас. Я знала, что маман уже подготовила для брака почву, но, не согласись Ричард, все пошло бы прахом. – Да, – солгала я, хотя никогда там не бывала. – Превосходно. Будем каждый год ездить в Лондон. Даже дважды, если захотите. Там лучшие театры. Как могла я не очароваться и не восхититься этим молодым человеком, который, в отличие от всех остальных, не обращался со мной как с ребенком? Я представляла его лицо каждый час, наяву и во сне. В приходской церкви назначили день свадьбы, и я с нетерпением ждала вечером утра, а утром – вечера, ведь каждый день приближал меня к радостному событию. Не будучи красавицей, я воображала, что стану госпожой доброй и мудрой. А однажды и матерью, обожаемой детьми и мужем. Я дам Ричарду все, чего он только пожелает. Его благополучие станет моей заботой, его счастье – моей обязанностью. Ибо он наградил меня величайшим подарком – взял в жены, и до конца дней я буду благодарна ему за это. Я услышала, как маман заворочалась в постели. – Флитвуд, – сказала она. – Ты слушаешь меня? Я спросила, нравится ли тебе Ричард. – Полагаю, он сгодится, – ответила я и с улыбкой задула свечу. * * * Я неуклюже встала на затекшие ноги и направилась прогуляться в длинную галерею в передней части дома. К моему удивлению, там расхаживал Роджер – сцепив руки за спиной, он изучал королевский герб над камином. – «Страшись Бога, чти короля своего, уклонись от зла и сотвори благо. Взыщи мира и держись его», – процитировала я девиз с мантии по памяти. – Очень хорошо, Флитвуд. Считайте это обещанием от своего мирового судьи. – Дядя Ричарда Лоуренс повелел прибить сюда герб. Думаю, он надеялся, что король Яков услышит об этом и не сочтет нужным наносить визит. – Шаттлуорты, конечно, верны короне. – В голосе Роджера слышался оттенок предостережения. – Преданны, как собаки. Роджер задумчиво проговорил: – И все же в этих краях требуются дополнительные подтверждения преданности. Но как их продемонстрировать? – Полагаю, здесь недостает не столько преданности, сколько доверия. Кроме того, король наверняка избегает этих мест из-за здешних старых верований. – Этот уголок королевства доставляет его величеству много беспокойства. Ради почитания короля своего и уклонения от зла можно сделать намного больше. – Он подался вперед и нахмурился. – Я не заметил слов вокруг королевского герба. Что там говорится? – Honi soit qui mal y pense. «Да устыдится тот, кто подумает об этом дурно». Роджер нахмурился, как будто размышлял над этими словами. – И верно. Только Лоуренс уже никогда не объяснит, о чем это не следует думать дурно. Возможно, я спрошу об этом самого короля. – Вы скоро будете при дворе? Роджер кивнул. – Его величество потребовал от судей Ланкашира представить списки всех, кто не причащается в церкви. – С какой же целью? – Ах, Флитвуд, вам не стоит беспокоиться о придворных делах, вряд ли они имеют отношение к жизни юной дамы. Исполните свой долг и подарите своему мужу много маленьких Шаттлуортов, а я стану исполнять свой и поддерживать безопасность в Пендле. – Надо полагать, я надулась, потому что он взглянул на меня более благожелательно и принял добродушный вид. – Ну, если вам так уж любопытно, то его величество еще очень… встревожен после событий в Парламенте семь лет назад [2] . И вы могли слышать молву о том, что некоторые предатели сбежали в Ланкашир. Нужно продемонстрировать верность короне, поскольку нынче король очень недоверчив по отношению к нашему маленькому северному графству и попирающим закон людям, угнездившимся здесь. Он полагает нас дикими зверями в сравнении с любезными лордами и дамами юга. Мы тут отстоим очень далеко от светского общества, и, думаю, он нас побаивается. Но знаете, кого еще он опасается? Я отрицательно покачала головой. – Ведьм. В его глазах мелькнуло торжество, и я не сразу поняла, о чем идет речь. – Вы имеете в виду Элисон Девис? Роджер кивнул. – Если я смогу убедить короля, будто жителям Ланкашира угрожает то, что он сам больше всего ненавидит, возможно, он преисполнится сочувствия и станет менее подозрительным. А если во мне увидят человека, который, так сказать, вытравливает дурные семена, то графство сможет расти и процветать, и мы воссоединимся с королевством уже с другой репутацией. – Но католики и ведьмы – не одно и то же. Первых здесь множество, а вторых лишь горстка. – Больше, чем вы думаете, – просто ответил Роджер. – И кроме того, король не делает между ними различия. – Ну, вряд ли королю стоит опасаться, что мы прячем порох. У нас слишком сыро. Роджер рассмеялся моей шутке, и я подумала, не поведать ли ему о письме, спрятанном глубоко в карман. Может, он уже знает о нем? – А где Ричард? – спросила я вместо этого. – Обсуждает дела с управляющим, а потом обещал показать мне своего нового сокола и составить мне компанию на обратной дороге в Рид. Вы не присоединитесь к нам? – Он проводит с этой птицей больше времени, чем со мной. Нет, благодарю вас. Но скажите ему, чтобы он попросил портного навестить меня. Мне нужны новые платья. Роджер усмехнулся. – Вы совсем как моя Кэтрин. И все же ни одна из вас не ровня Ричарду. У него самая большая коллекция одежды в графстве, сравнимая с королевским гардеробом. – Мы прошли мимо входа в мои покои и остановились у лестницы. – Приезжайте навестить Кэтрин. Она часто спрашивает о вас и ваших новых нарядах. Ей очень любопытно посмотреть, что носит молодежь. Я с улыбкой поклонилась, и он направился вниз по витой лестнице внутри башенки. Внезапно у меня болезненно сжалось сердце, и мне отчаянно захотелось, чтобы он обнял меня, как отец, и я окликнула его. Роджер определенно пах как отец, по крайней мере в моем воображении, – древесным дымом, конским волосом и табаком. Он остановился под нашим с маман портретом. Я не стала вешать его ни в длинной галерее, ни где-либо еще, на лестнице же никто не задерживался – гости проходили мимо портрета и, дойдя до следующего этажа, обычно успевали забыть о нем. На картине, почти в рост со мной, доминировала маман в платье с красной вышивкой и широким воротником. Я, еще маленькая девочка, занимала нижний левый угол, и локоть маман был направлен на меня, словно она желала вытолкнуть дочь из рамы. На руке у меня сидел маленький черный стриж, обретший бессмертие в живописи питомец, которого я держала в клетке в своей комнате. Я до сих пор помнила неприятную тишину, стоявшую в большом зале Бартона, когда мы позировали остролицему художнику с разноцветными красочными пятнами на пальцах и черным кончиком языка, который быстро, как у змеи, высовывался изо рта. – Роджер… – Голос замер у меня в горле. – Вы думаете, Джон Лоу выживет? – Не беспокойтесь, – ответил Роджер. – Сын ухаживает за ним. Я вернулась в свою комнату, размышляя, как Роджеру спится под одной крышей с ведьмой, и в итоге заключила, что прекрасно. * * * Я спрятала горшок под кровать и прикрыла его тряпкой, но Ричард все равно отшатнулся, войдя в нашу спальню. Я лежала в ночной сорочке, слабая и опустошенная, а единственный крошечный кусочек щуки, проглоченный за ужином, прилип ко дну сосуда. Ричард вздохнул, подошел и опустился передо мной на колени. – Тебе не лучше? Ты почти не ела. Я так хочу, чтобы ты была здорова. Я натянула ночную сорочку на невысокий холмик живота. Ричард пристально посмотрел на него и осторожно положил сверху руку. Я покрутила у него на пальце золотое кольцо, подаренное ему отцом, которое муж никогда не снимал. Неизвестно, что хуже – эта слабость или подозрение, что супруг скрывает от меня страшную правду. В какой-то миг, когда вечером я сидела в своей комнате одна, в обществе весело потрескивающих свечей, меня осенило: конечно, Ричард ценит жизнь ребенка больше, чем мою. Разве не так же рассуждал бы любой мужчина, желающий передать состояние потомству? – Ричард, – сказала я. – Что будет, если я не смогу родить тебе наследника? Я подумала о женах королей прежних времен, сложивших головы на плахе. Как достойнее умереть: корчась в муках на пропитанной кровью постели или с гордо поднятой головой, в своем лучшем платье? Разводов не случалось уже десятки лет, но само слово ужасало так же, как смерть. – Не говори так. На этот раз несчастье нас минует, Бог милостив. Мы наймем лучшую повитуху. – У нас была повитуха в прошлый раз, а ребенок все равно родился мертвым. Ричард встал, чтобы раздеться, свет свечи блеснул на его пуговицах и заиграл на голой коже. Он надел ночную сорочку, подошел ко мне и взял мою холодную руку, серую по сравнению с его розовой. Хотя голос у него был спокойный, лицо выражало тревогу. – Пока ты хвораешь, я буду спать в будуаре. Сердце екнуло. – Нет! Ричард, пожалуйста, я не хочу слышать об этом. Меня больше не будет тошнить. Я прикажу горничной унести горшок. Я попыталась вылезти из кровати, но Ричард остановил меня. – Я буду совсем рядом, в соседней комнате, пока тебе не полегчает, а это случится очень скоро… – Ричард, не надо. Пожалуйста. Я не люблю спать одна, ты же знаешь – у меня Кошмар. Когда я просыпалась, насквозь мокрая от пота и слепая от ужаса, он обнимал меня, пока я не переставала дрожать. Такое бывало всего несколько раз в год, но он знал, что я умру от страха, если его не окажется рядом. – Пожалуйста, не уходи. Прошу тебя, останься со мной. Я боюсь. Но он поцеловал меня в лоб и с мученическим видом удалился, держа в вытянутых руках перепачканный горшок. Я сползла по изголовью кровати, чувствуя, как накатывают слезы. В первые месяцы нашего брака он бы никогда так не поступил. После свадьбы в доме на Стрэнде я не могла спать из-за кутерьмы за окном. Лондон был мне внове, так же как и все в нем – я никогда не видела столько карет в одном месте, не слышала криков лодочников, причаливающих к берегу, столько громких колоколов и такого столпотворения. По вечерам Ричард сидел со мной, читал, или рисовал, или просто тихонько лежал рядом, гладя по волосам. Когда похолодало и мы переехали из города в раскинувшиеся под широкими небесами поля Ислингтона, я призналась ему, что привыкла к шуму Стрэнда и теперь не могу спать в тишине. Он засмеялся, сказал, что я избаловалась и что ему остается только создавать для меня шум. Ночь за ночью, пока я засыпала, он ржал лошадью в темноте, или кричал, подобно точильщикам ножей, или жонглировал, как продавцы угля, притворяясь, будто обжигает руки. Я в жизни столько не смеялась. Однажды, когда за окном шел снег и огонь в очаге почти потух, я захотела посмотреть, что он рисует в моем альбоме. Он попросил подождать, пока он закончит. Я наблюдала, как он работает, лицо напряжено от сосредоточенности, руки делают быстрые короткие движения, тихо шурша по листу. Когда он развернул ко мне бумагу, я увидела себя: в красивой широкополой шляпе, изящной фрезе и элегантных испанских туфельках. На плечи был накинут застегнутый на парижские пуговицы плащ, который словно струился за границы листа. Я почти на ощупь чувствовала, какой он плотный. – Какого это цвета? – прошептала я, водя кончиками пальцев по линиям. – Плащ из вышитого атласа и оранжевой шерсти, – гордо ответил он. – Завтра же закажу. Ты поедешь в нем домой. В Готорп. Никто ничего подобного никогда для меня не делал. Когда закончилась зима, мы прибыли в только что отстроенный дом. Дорога заняла девять дней, и на протяжении всего пути я могла думать лишь о том, что прибуду в Ланкашир в качестве миссис Шаттлуорт, одетая в такой наряд, каких в тех краях не видывали. Ричард выглядел не менее изысканно в костюме, эскизы для которого сделал сам, с кинжалом и мечом на поясе. Когда мы подъезжали ближе к нашему новому дому, деревенские жители, улыбаясь и маша нам, выстроились вдоль дороги. Но со временем подробности изгладились из памяти, и все, что я помнила, были двое детей, одетых для уличного представления. Я задула свечу и прислушалась к звукам из соседней комнаты. Впервые за время нашего брака, хотя мы оба ночевали в доме, я спала одна. * * * Утром Ричард не зашел ко мне и спустился к завтраку, не разбудив меня. Он читал письма, а я сидела напротив, пытаясь впихнуть в себя хлеб с медом и удержать пищу внутри. Я наблюдала за его лицом, которое морщилось или светлело в зависимости от того, что он читал, и не спрашивала, кто пишет. Пока слуги сновали в столовую и обратно, я размышляла, кто из них знает, что в будуаре рядом с моей спальней разложена складная кровать, застеленная свежим бельем. Словно в ответ на мои догадки, одна из девушек с кухни встретилась со мной взглядом и торопливо отвела глаза, а кончики ушей у нее покраснели. Меня прошиб озноб, и, не в силах больше ни есть, ни промолвить хоть слово, я малодушно встала и направилась в длинную галерею, где принялась прогуливаться взад-вперед и молиться, надеясь получить знак от Бога. Я смотрела на деревья и на небо, изнывая от желания унестись вдаль, освободиться от гнета мыслей. Уже днем я нашла Ричарда в большом зале вместе с управляющим Стюартом: между ними лежала конторская книга Готорпа. В нашем доме она была не менее важна, чем Библия короля Якова: все, что мы покупали, все счета, которые оплачивали, все, что прибывало в Готорп или увозилось из него, будь то на колесах, лошадях или в бочках – все записывалось на ее плотных страницах безукоризненным почерком Джеймса. Рыцарские доспехи, шпалеры и другие безделки, на которые Ричарду нравилось тратить деньги, поверялись бумаге, так же как предметы повседневного быта: чулки для слуг, пробки для винных бутылок. Но, подобно мне, Ричард мало интересовался этим, предпочитая поручать учет прислуге, поэтому, найдя его за этим занятием, я поняла, что он раздражен: разговоры о налоге на землю и доходах с деревень наводили на него скуку. Словно напоминая о необходимости относиться к делам имения всерьез, со стены на него смотрел суровый портрет его дяди, преподобного Лоуренса, на чьем плече красовались слова: «Смерть есть стезя к жизни». Я перевела дух. – Ричард! Он быстро поднял голову, обрадованный возможностью отвлечься. Потом я сделала сразу два наблюдения: во-первых, Джеймс мгновенно перевернул страницу, так что открылась пустая, хотя они дошли еще только до половины предыдущей, во-вторых, Ричард был в дорожной одежде. – Ты уезжаешь? – В Ланкастер. Вечером. – Вот как? Утром от кого-то пришло письмо? – Только от моих сестер с новостями из Лондона. Они всегда пишут каждая отдельно, но это все равно что одно письмо – рассказывают об одних и тех же людях, пьесах и жертвах последнего скандала. По крайней мере, в столице им веселее, чем в Форсетте с матерью; полагаю, им никогда не придет охота вернуться в Йоркшир. Тебе что-нибудь нужно? Да, мне нужен ты. В комнате воцарилась звенящая тишина. Перо Джеймса дрожало, его пропитанный чернилами кончик так и просился царапать бумагу. Я хотела сказать: «Не уезжай», но вместо этого произнесла: – Как поживают твои сестры? – Элеонора намекает на какое-то очень радостное событие, но Анна об этом не упоминает. – Вероятно, она помолвлена. – Деликатность Элеоноре не свойственна. – Тогда, может быть, она только надеется на помолвку. Джеймс многозначительно кашлянул. – Я еду в Падихем к миссис Кендалл за полотном. Тебе что-нибудь нужно? – Почему бы тебе не отправить кого-нибудь из слуг? – Они выберут не то, что надо. Ты хорошо себя чувствуешь? Серые глаза Лоуренса уставились на меня из рамы. «Смерть есть стезя к жизни». – Да. Я не хотела, чтобы он уезжал; вечно он уезжал, а я оставалась. – Когда ты вернешься? – Через несколько дней. Мне заехать в Бартон по пути? – Зачем? Маман там больше не живет; ничего, кроме пустых комнат и мышей, там не осталось. – Время от времени нужно заглядывать туда, чтобы убедиться, что все в порядке. Джеймс засопел и заерзал на стуле. Я отбирала драгоценное внимание хозяина. Потом Ричард, видимо, хорошенько разглядел меня, ибо подошел ко мне и поднял пальцем подбородок. – А что, если нам прокатиться в Лондон в ближайшее время? Элеонора и Анна разбудили во мне тоску по нему. Наймем тебе лучших повитух, а еще я отведу тебя в театр – Бог свидетель, мы в этих краях истосковались по развлечениям. Этому мрачному замку недостает радости. Джеймс, выясните, нет ли сейчас в окрестностях странствующих комедиантов, которые могли бы приехать и дать здесь представление. Или пошлите за какой-нибудь труппой. – Он обнял меня за талию и взял мою руку, словно мы собирались танцевать. Пак, сопя от любопытства, подковылял к нам. – А иначе придется сделать из Пака циркового медведя. Смотри! – Ричард отпустил меня и поднял пса за передние лапы, положив их себе на плечи, так что громадная голова Пака оказалась на одном уровне с головой Ричарда. Я невольно улыбнулась, когда они задвигались в неуклюжем танце: язык у Пака был высунут, задние лапы нетвердо переступали по каменным плитам, пока он, как мешок, не грохнулся на пол, после чего немедленно подошел ко мне, чтобы я погладила его в качестве вознаграждения. – Никчемное существо. Придется поработать над нашим представлением, – улыбнулся Ричард. Он оставил меня с Джеймсом, а Джеймса с незаконченными делами. Я знала, что не одну меня в доме время от времени обезоруживали переменчивые настроения моего мужа. Я смотрела ему вслед, чувствуя легкий, как перышко, поцелуй на щеке и тяжесть, подобную мокрому плащу, на плечах. Глава 4 Я слышала о ведуньях, знахарках, умеющих приготовить такое снадобье, от которого начнутся крови и живот снова станет плоским. Раз есть травы и эликсиры, изгоняющие плод, разве нет других, способных удержать его внутри, сохранить ему жизнь? То малое, что я знала, складывалось из ненароком подслушанных обрывков разговоров, когда слуги не подозревали, что я сижу в соседней комнате, или из случайно оброненных фраз с поджатыми губами за обеденным столом в чьем-либо доме, прежде чем беседа быстро переходила на более утонченные темы. Если бы только у меня была подруга, с которой я могла бы посоветоваться; вряд ли стоило заговаривать об этом с аптекарем. Поездка из Готорпа в Падихем была приятной: дорога шла через просторную рощу, пока не открывалось поле, выводившее к тракту. Было ясно и холодно, и я была рада, что надела толстый шерстяной плащ. Привязав лошадь возле суконной лавки, я погладила ее угольно-черную гриву и направилась к входу. – Доброе утро, мадам, – произносили один за другим проходящие мимо деревенские жители с невзрачными лицами. Отвечая на приветствия, я видела, как жадно они изучают меня всю, от шляпы до перчаток. Не привлечь внимания было невозможно. Я постояла у двери аптеки, воображая, как вхожу в темную узкую лавочку с ее резкими запахами, множеством миниатюрных бутылочек и ковром покрывающими стены травами. Возможно, какие-то снадобья могут остановить приближающуюся дурноту, помешать ребенку покинуть чрево раньше времени. Даже предотвратить мою смерть. Но объясняться пришлось бы на другом языке, которого я не знала. В лавке миссис Кендалл, у которой я заказывала полотно, мне показалось, что ее блестящие глазки скользнули по моему животу. Невозможно сказать, подозревали деревенские жители о моем положении или просто любовались пуговицами. Я представила, как шепотом обращаюсь к хозяйке лавки: «миссис Кендалл». Она, без сомнения, доверительно подастся вперед, прижав круглый живот к прилавку. «Вы не знаете какую-нибудь знахарку?» «Для чего, мадам?» – с изумлением поинтересуется она. «Чтобы помочь мне родить дитя». «Все, что вам для этого нужно – это супруг!» – она хлопнет красными руками по фартуку и расхохочется до слез. Потом слух распространится по всему городку и дойдет до моих слуг, которые, в свою очередь, примутся судачить, что хозяин больше не спит со мной, хотя не прошло и пяти лет брака. Нет, невозможно. Я выехала из города и направилась короткой дорогой через лес. Размышлять там было легче, чем в доме, слишком тихом в отсутствие Ричарда. Поначалу меня пугали размеры Готорпа и царящее в нем безмолвие. Я ходила за мужем хвостом, и он начал называть меня своим милым призраком. Полагаю, будь я не столь робкой, не появилась бы мисс Фонбрейк. Когда Ричард в то весеннее утро позвал меня в зал, от камина ко мне развернулась тучная женщина и принялась рассматривать меня пустыми, стеклянными рыбьими глазами, будто устремленными вдаль. Лет на десять старше меня, она выглядела совершенно неподобающе: давно не крахмаленная фреза провисла, платье трещало по швам. Даже имя ей не подходило: казалось бы, мисс Фонбрейк [3] могли звать легкомысленную молодую красавицу, а неряшливая толстуха ничуть не походила на трепетную лань. Но больше всего меня задело, что она стояла у плеча Ричарда так, будто прожила в Готорпе всю жизнь. Ричард сказал, что нашел мне горничную, чтобы скрасить мое одиночество. Страх пропитал меня, наполнил снизу доверху, когда муж сообщил мне, что я буду жить как придворные дамы, у которых есть фрейлины, которые составляют им компанию, читают вслух, играют с ними или музицируют. В оцепенении я молча смотрела на терпеливо сложенные на животе женщины руки, розовые и сухие, как копченый окорок, со слишком обнаженными запястьями, поскольку рукава платья были коротки. Ричард знал, что я не владею музыкальными инструментами и не совершенствуюсь в латыни; разве он забыл, что я люблю охотиться и выезжать на природу с собакой? К тому времени я уже потеряла первого ребенка, но это явление было еще хуже. Зарыдав, я сбежала в столовую, куда пошел следом за мной Ричард, оставив мисс Фонбрейк со сцепленными распухшими пальцами в зале. – Мне не нужна нянька, Ричард, – дрогнувшим голосом сказала я мужу. – Предпочитаешь одиночество? Флитвуд, тебя пугают даже доспехи. – Уже нет. – Горячие соленые слезы текли по моим щекам, я плакала как ребенок, которым и была. Мой муж не видел во мне хозяйку дома. – Я не дитя, Ричард, – всхлипывала я. Если бы только я могла подойти сейчас к той испуганной девочке, я бы встала перед ней на колени на турецкий ковер и взяла ее холодные ручки в свои. Если бы только я могла вернуться на несколько лет назад и предупредить, что все будет еще хуже, прежде чем наладится, но наладится обязательно. Поверила бы я сама себе? От воспоминаний о грубых розовых руках мисс Фонбрейк и ее одутловатом рябом лице меня до сих пор подташнивало. Она провела с нами восемь месяцев, и за это время я выкинула два раза, один за другим. Когда начиналось кровотечение и я умоляла ее ничего не говорить Ричарду, она решительно выходила из комнаты, чтобы доложить хозяину. Ричард взлетал по лестнице и находил меня скрючившейся на кровати, поскольку от боли меня снова и снова складывало пополам. Мне не хотелось, чтобы он видел мою никчемность, становился свидетелем того, как рьяно ребенок сопротивлялся моему материнству. Когда случился первый выкидыш, еще до мисс Фонбрейк, мы с мужем прогуливались по длинной галерее, говорили о том, чтобы заказать наши портреты, как вдруг я ощутила внизу странный рывок, и мне показалось, будто чрево разверзлось. Я не понимала, в чем дело, не догадывалась даже, что была в тягости, и Ричард уложил меня в постель, вымыл теплым полотенцем и покормил бульоном и марципаном. Он был печален, но и обрадован, что мы смогли зачать. – К Рождеству у нас будет малыш! – Он улыбнулся, и я тоже слабо улыбнулась в ответ, поверив ему. Я почти не чувствовала боли, только тоску и любовь. Но потом прибыла мисс Фонбрейк, и это время было наполнено великой болью, и еще большей тоской, и виной, и несчастьем. В третий раз было хуже всего. Ричард был в отъезде, и я играла с Паком на лужайке возле дома, таскала его, держась за палку, которую он держал в зубах. К тому времени мой живот стал огромным, словно я проглотила шар. Посередине появилась темная полоска, и в своей наивности я полагала, что по ней разойдется кожа и оттуда вынут дитя, когда оно будет готово появиться на свет. В тот день я несколько раз падала, игривый Пак наскакивал на меня, лизал мне лицо, и я радостно смеялась, хотя вся перепачкалась и промокла. Помню, как смех застрял у меня в горле, когда я увидела мисс Фонбрейк, наблюдающую за мной из окна столовой. Долго потом радость не возвращалась ко мне, поскольку тем же вечером, пока я переодевалась ко сну, снова начались боли и не прекращались три дня. Приехал лекарь, Ричард вернулся из Йоркшира, и помню, как в мутной болезненной темноте из меня что-то выползло и повитуха взяла за ноги нечто напоминающее белого кролика. Две недели я не вставала с постели, а фигура мисс Фонбрейк маячила в углу враждебной тенью. Однажды она исчезла и вернулась вместе с Ричардом, который впервые за время нашего брака повысил на меня голос: – С чего тебе вздумалось кататься по лужайке, будто животное? Позволять собаке топтать тебя? Флитвуд, ты как будто нарочно ребячишься и не стремишься стать матерью. С тем же успехом он мог бы назвать меня убийцей. Будь возле моего нетронутого хлеба нож или раскаленная докрасна кочерга в камине, я бы вонзила их в бледную грудь мисс Фонбрейк и доказала мужу его правоту. Заметив, какой гнев она разжигает во мне, как я начинаю скрипеть зубами, лишь только она входит в комнату, Ричард наконец соблаговолил избавиться от нее, рассудив, что выкидыш связан с ее присутствием. Я не разделяла это мнение, однако не считала его и полностью ошибочным. Как я страшилась рябого лица горничной, появлявшегося каждое утро в дверях, когда она приходила одевать меня, как ненавидела приглушенные доверительные разговоры, которые она вела с моим мужем, со слугами. Я не успевала рассказать Ричарду о том, как прошел мой день, – она опережала меня; не успевала встретить его у двери – она принимала у него плащ. Если бы она могла выносить для него ребенка, то, без сомнения, оказала бы эту услугу. В тот вечер, когда Ричард дал ей расчет, я нашла у себя под подушкой какашку Пака, выкопанную из земли и принесенную на верхний этаж ее потрескавшимися распухшими руками. Никогда больше у меня не было компаньонки – это все равно что иметь сестру, которая тебя ненавидит. На полпути от Падихема моя лошадь, шедшая размеренным шагом, внезапно остановилась и, прежде чем я сообразила, что происходит, начала пятиться и вставать на дыбы, кося глазами и раздувая ноздри. В окружении деревьев, хором шелестевших листьями, поначалу я не поняла, что ее испугало. Я знала, что она боится оленей и даже косуль, поскольку это была не охотничья лошадь. Потом мое внимание привлекло движение впереди. На дороге замерла рыжая лисица, крупная, как молодая лань, и такая же изящная. У меня было всего мгновение, чтобы окинуть взглядом ее заостренную мордочку, приплюснутую спину, замерший в воздухе вытянутый пушистый хвост. Помню, что, прежде чем упасть, удивилась, как она безразлична к нам, словно мы застали ее в каких-то раздумьях. Моя лошадь снова вскинулась, и последнее, что я увидела перед падением, были укоризненные золотые глаза животного. Я с треском ударилась о землю, подвернув левое запястье и получив целую гамму ощущений: боль в руке, сырая земля подо мной и нарастающее предчувствие, что лошадь меня вот-вот растопчет – она была в панике и брыкалась, вставая рядом со мной то на задние, то на передние ноги. Положив здоровую руку на живот, я ласковыми словами попыталась успокоить лошадь, но она продолжала метаться по поляне, на боках ее выступил пот. Запястье заныло, и мне показалось, что меня тошнит. Я попробовала подняться и вскрикнула от боли. В двух-трех ярдах был ствол дерева, и, опершись на локти, я поползла к нему. – Проклятая лисица, – бормотала я. – Проклятая ослица, – обругала я лошадь. – Не шевелитесь. Между двумя деревьями появилась женщина. Я сразу ее узнала – это была незнакомка, которую я третьего дня встретила в лесу. Она вытянула руки и осторожно направилась к лошади, ни слова не говоря и не щелкая языком, но каким-то образом ей удалось совершить чудо. Глядя на кобылу ясным взором, она крепко схватила ее под уздцы, и та перестала дергаться и покорно остановилась, вращая глазами. Когда женщина заставила взмыленное животное стоять спокойно, я разглядела золотые кудри, выбивающиеся из-под чепца, и серьезное длинное лицо. Руки у нее были тонкие, но слишком костлявые, чтобы назвать их изящными. Я снова попыталась подняться и сморщилась от резкой боли в запястье. – Не шевелитесь, – снова проговорила она тихим мелодичным голосом, затрепетавшим среди зелени, как пламя. Она была в том же старом платье и чепце из овечьей шерсти. Когда она присела возле меня, несмотря на ее грязную одежду, пахнуло лавандой. Девушка осторожно взяла мое запястье своими длинными белыми пальцами, и я стиснула зубы. Бережно опустив мою руку, она огляделась, встала, и отломила короткий прут от низкой ветви дерева. Лес вокруг нас шептал и дрожал, и на краткий миг мне представилось, что она может ударить этим прутом меня. Но она снова присела рядом, оторвала полоску ткани от грязного фартука и, приложив прут к моему запястью, крепко привязала в трех местах. – Ничего страшного, – сказала она мне. – Кости целы. – Что ты здесь делаешь? – только и смогла произнести я. – Что ты делаешь в лесу одна? Она взглянула на меня пытливыми янтарными глазами. – А вы? Положив здоровую руку на живот, я стала ощупывать себя, все ли в порядке. Она скользнула взглядом по моему животу, скрытому складками бархата и парчи, потом быстро осмотрела мое лицо – сухие губы, налитые кровью глаза и серую бледность. Словно учуяв мою тошноту, она сказала: – Вы носите дитя. В глазах у меня помутилось, лес запрыгал вокруг, и, словно это она вызвала рвоту, я наклонилась, и меня вывернуло на корни дерева. Лицо залило потом, и я вытерла его дрожащей испачканной рукой. – Вы живете в большом доме у реки? – спросила девушка. – Откуда ты знаешь? – Вы сами сказали в прошлый раз. Я помогу вам вернуться домой, мадам… – Шаттлуорт. Не нужно. – Вы слишком слабая и не сможете ехать верхом. Я поведу лошадь. – Я больше не сяду на эту упрямую ослицу. – Придется. Давайте. Подведя лошадь ближе, она подставила мне для опоры ладони, и я с усилием забралась в седло. Мои юбки были сырыми и грязными, и они перепачкали девушке руки, но та, кажется, не обратила на это внимания. Я неохотно щелкнула языком, ткнула в бока лошади пятками, и мы медленно двинулись с места. Была весна, и деревья уже готовились зазеленеть и предстать во всей красе, как гордая кавалерия, хотя последние студеные ветра кусали им стволы и ломали ветви. Мне пришло в голову, что, когда эти распускающиеся листья отживут свой короткий век, станут оранжевыми и опадут, покрывая ковром землю, я этого, скорее всего, уже не увижу. Закрыв глаза, я молча ехала по лесу. – Спасибо за помощь, – сказала я через некоторое время. – Пока мой муж нашел бы меня, я, наверное, была бы растоптана в лепешку. – Ваш муж? – Ричард Шаттлуорт. А ты где живешь? Помолчав, она назвала деревню в нескольких милях к северо-востоку. – Колн не близко. Что снова привело тебя на мою землю? Если вопрос прозвучал брюзгливо, то я отчасти этого и добивалась. Я не забыла растерзанных кроликов и тушку, болтавшуюся в ее окровавленных руках. – Здесь тоже ваша земля? Я не знала. – И не окажись здесь тебя, я могла бы не выжить, и никто бы не узнал, что со мной случилось. Уже в более дружественном молчании мы продолжили путь, я на лошади, она пешком. Только потом мне пришло в голову: откуда она знала дорогу в густом лесу, среди кочек, вдали от протоптанных тропинок? Но я, как и лошадь, вздохнула с облечением, когда кто-то наконец взял в руки уздечку, тем более что запястье пульсировало болью, а во рту стоял кислый вкус. – Часто вас тошнит? – спросила она. – Постоянно. – Я могу вам помочь. – Правда? Ты знахарка? – Я повитуха. Сердце у меня забилось чуть быстрее, и я выпрямилась. – У тебя дети рождаются живыми? А женщины тоже выживают? – Я делаю все, что в моих силах. Это было не то, что я хотела услышать, туча затмила мою крошечную надежду, и я откинулась в седле. Мы помолчали еще минуту-другую, а потом я поинтересовалась, есть ли у нее собственные дети. Ее реакция на этот простой вопрос удивила меня. По ее лицу пробежала тень – неужели раздражения? – и она потупила взгляд. Рука крепче стиснула упряжь, и костяшки пальцев побелели. Меня охватил жгучий стыд: всегда-то я говорю невпопад, вот и эту девушку расстроила. После очень долгого молчания она еле слышно проговорила. – Нет. Я вздохнула про себя. Подруг и сестер у меня не было, и я не умела разговаривать с ровесницами. Элеонора и Анна Шаттлуорт могли бы стать моими конфидентками, но я едва выносила компанию этих пустых жеманниц. Незнакомка разговаривала учтиво, как и подобает бедной деревенской девушке с благородной дамой. Но в кои-то веки мне захотелось поговорить по душам с молодой женщиной как с равной, сидя напротив друг друга за ломберным столом или бок об бок в седлах. – Мне тут пришло в голову, – объявила я, стараясь придать голосу веселость, – что я не знаю имени своей спасительницы. – Алиса Грей, – тихо ответила она и добавила: – Если женщине не суждено выжить… значит, ей нельзя помочь. Я сразу это вижу. Я оторопела. – Как это можно увидеть? Алиса Грей немного подумала. – По глазам. Они устремлены… по ту сторону. Вы знаете, как гаснет день? Я кивнула, гадая, какое отношение сумерки имеют к деторождению. – Свет и тьма – равнозначные силы, вроде как добрые товарищи, но в одно мгновение, очень быстрое и тихое, можно заметить, как день начинает уступать ночи. Вот так я и вижу. Это одно и то же. Она говорила как ведьма, и я чуть не сказала ей об этом. – Вы думаете, я вздор болтаю, – произнесла она, неправильно истолковав мое молчание. – Нет, я понимаю. Смерть неизбежна, как и наступление темноты. – То-то и оно. Не в первый раз я задумалась, как ощущается приближение темноты, когда ты еще на свету. Думаю, прежде я уже стояла на пороге, но боль пригвождала меня к земле. Я взглянула на сероватый чепец Алисы Грей, который прыгал сбоку от моей лошади, и мне захотелось рассказать ей о письме лекаря. Но, так же как в разговоре с Ричардом, язык словно отяжелел. – Ты слишком молода, чтобы принимать роды, – произнесла я вместо этого. – Я научилась этому ремеслу у матери. Она тоже была повитухой. Вообще-то лучшей в своем деле. Я снова почувствовала, как слова лекаря душат меня, и здоровой рукой поправила забрызганный грязью воротник. – Ты говоришь, что сразу видишь, какой женщине предстоит умереть в родах, – сказала я. – А бывает, что ты ошибаешься? – Иногда, – ответила Алиса, но я поняла, что она лжет. Ее словоохотливость вдруг сменилась угрюмостью, словно между нами опустился какой-то занавес. Не поворачиваясь, я исподволь разглядывала новую знакомую. Она не была красива, но что-то жизнеутверждающее в ее чертах приковывало к ней внимание: длинный нос, умные, испытующие глаза, руки, встречавшие новых божьих созданий на пороге жизни. Она интересовала меня все больше и больше. Я перевела дух и крепче ухватилась за поводья, словно они связывали меня с этой жизнью. – А что ты видишь, глядя на меня? Алиса Грей взглянула на меня снизу вверх и снова потупила янтарные глаза. * * * В Готорпе слуги устроили переполох, снимая меня с лошади и внося в холл. Когда меня опустили на пол, я искала среди четырех-пяти собравшихся на лестнице и среди тех, кто заглядывал в окна, лицо Ричарда. Но, когда мне, как старой герцогине, помогали подняться по ступеням, отрешенно подумала я, он, конечно, был в отъезде. Во всей этой суматохе я не забыла об Алисе и отбросила руку горничной, которая пыталась снять самодельную шину из палки и тряпок. – Оставь это, Сара, – сказала я, как всегда не любезно, а раздраженно. Челядь, должно быть, считала, что я с придурью. Поначалу я целый год не смела отдавать распоряжения слугам – некоторые из них были на сорок или пятьдесят лет старше меня. Однажды, когда мне было четырнадцать или около того, я чистила в конюшне свою лошадь и услышала, как один из мальчишек-конюхов назвал меня хозяйкой-малолеткой. Я, сгорая от стыда, просидела там до сумерек, боясь выйти и попасться им на глаза. Когда Ричард стал допытываться, где, во имя всего святого, я пропадала, пришлось, утирая слезы, обо всем ему рассказать, и мальчишке отказали от места в течение часа. Сара покорно убрала руки, но по выражению ее лица я догадалась, что в голове у нее уже сложилась небылица, которую она прибережет для кладовой. Именно тогда я увидела уходящую Алису, уже спускавшуюся с парадного крыльца. Я окликнула ее из темного холла, и девушка остановилась в арке дневного света. Все слуги как один замолчали, глядя на нее с нескрываемым любопытством. – Не хотите перекусить? Уши у меня покраснели, и пришлось откашляться, поскольку теперь все уставились на меня. Алиса, казалось, колебалась, словно раздумывала, что это было – приглашение или приказание. Но Сара приняла решение вместо нее – нетерпеливо цокнув языком, она проводила девушку в холл и закрыла тяжелую входную дверь, чтобы не впускать в дом весеннюю прохладу. Пламя в лампах колыхнулось и затихло, а Алиса сцепила руки перед собой. Вспыхнув от смущения, я повернулась к одной из кухарок, без дела стоявшей в сторонке. – Марджери, отведи мисс Грей в гостиную, и пусть туда принесут хлеб, сыр и что-нибудь выпить. Я переоденусь в сухую одежду и выйду к ней. Алиса с интересом осматривала высокие потолки, темные углы, настенные подсвечники. Я попыталась приободрить ее улыбкой и направилась к лестнице, стараясь не подать виду, что впервые принимаю собственных гостей. * * * Никто из слуг не предложил помочь переодеться, хотя испачканную и измятую одежду для верховой езды и двумя-то руками трудно было снять, а одной почти невозможно. Запястье болело. Пак с любопытством обнюхал меня. Раздевшись, я по привычке сунула руку между ног, чтобы проверить, не пошла ли из-за падения кровь. У меня заняло почти полчаса, чтобы облачиться в чистое платье и спуститься в гостиную с Паком, мягко ступающим позади меня. Из-под лестницы, где в задней части дома располагалась гостиная, доносились голоса, и, когда я распахнула дверь, ко мне повернулись два лица. – Ричард! Муж подошел ко мне и рассеянно поцеловал в щеку, взяв за запястье. – Я собирался подняться к тебе. Что за притча с падением с лошади, мой милый призрак? И что это за изобретение? Весьма находчиво, должен я сказать. Мисс Грей, это ваша работа? Флитвуд, тебе больно? Надеюсь, больше никто не пострадал? Как обычно, от натиска вопросов, которыми сыпал Ричард, у меня закружилась голова, и я растерялась, на какой из них отвечать в первую очередь. Не отнимая руки, я вместо ответа взглянула на Алису, чье лицо было бесстрастным и не выдавало ни намека на содержание ее разговора с моим мужем. Гостиная была довольно скромная, но Алиса смотрелась в ней еще беднее, потрепанная невзрачная одежда казалась еще более убогой на фоне ярких, как драгоценные камни, турецких ковров и деревянной обшивки медового цвета. В доме девушка выглядела иначе, почти обыкновенно, и моложе, лет двадцати двух – двадцати трех. – Почему ты удивилась, увидев меня? Забыла, что я уезжаю только завтра? Чувствуя слабость, с помощью Ричарда я села в одно из кресел из полированного дуба у камина, в котором, к счастью, весело потрескивал огонь. Не успела я заговорить, как Марджери внесла буханку хлеба, тарелку с сыром и фруктами и кувшин эля и вышла, бросив быстрый оценивающий взгляд на Алису и ее грязные руки. – Хотите вымыть руки? Я велю принести воду. – Я повернулась к Ричарду, который разливал эль по двум кубкам. – Алиса помогла мне снова забраться на лошадь. – Лесной ангел, – объявил он, вручая ей кубок. Девушка вытерла руки о фартук, приняла кубок и жадно осушила его. Я догадалась, что Ричард ждет ответа, устремив на меня свои серые глаза. – Все хорошо? Он был, как обычно, в прекрасном настроении, бодр и беспечен. Порой рядом с ним мне казалось, будто ко мне прирос плащ безысходности и мрака, но, если его накинуть на плечи Ричарду, он сбросит его так же просто, как отряхивается мокрая собака. – Все хорошо, – ответила я с обнадеживающей улыбкой. «Пока», – добавила я про себя. Он встал на колено, поцеловал мою здоровую руку и вложил в нее кубок с элем. – Я оставлю вас, дамы, поговорить о французских фижмах, а сам тем временем переоденусь. Думаю, я отложу свою поездку еще на день. Кроме того, скоро Пасха, так что дел сейчас немного. Сердце мое запело при этих словах, я хотела поблагодарить мужа, но он уже ушел, схватив по пути гроздь винограда. Я взглянула на Алису, желая узнать, какое впечатление произвел на нее мой супруг, но она просто выглядела усталой, волосы выбивались из-под чепца, и уголки губ были опущены. Снова слегка пахнуло лавандой. Огонь в камине трещал, наполняя небольшую комнату уютным ароматом древесного дыма. Прежде чем я успела заговорить, Алиса спросила: – А что такое французские фижмы? Я чуть не засмеялась, довольная, что на этот раз у меня есть ответ. – Это обруч, который носят на талии под юбками, чтобы придать им пышность. Никогда не слышала? Она помотала головой. – Как ваше запястье? Вам нужно плотно замотать его тряпицей. Я осторожно коснулась запястья пальцем. – Хорошо. Я столько раз падала с лошади. Мой друг Роджер говорит, что вы не наездник, если не вылетали из седла семь раз и еще один на удачу. А ты, наверно, часто падаешь, спеша к женщинам, которые разрешаются от бремени? – У меня нет лошади. – Нет лошади? – Я была потрясена. – Как же добираться без нее? Уголки ее рта приподнялись в подобии улыбки. – Пешком. Или, если йомен посылает за мной человека, тот иногда приводит коня. – Я, видимо, выглядела изумленной, поскольку она добавила: – Дети часто не торопятся рождаться. – Я не знала. – Я ощущала взгляд ее горящих, как две свечи, глаз, наблюдающих за мной с другого конца комнаты. – Прошу, садись. Поешь. Она повиновалась. – Я не могу остаться надолго, мне надо… скоро идти. Я кивнула, глядя, как осторожно она режет сыр, держа нож длинными пальцами. – Это ваш первый ребенок? – Да, – ответила я. Я заметила, что это прозвучало так же трагично, как ее ответ на мой вопрос, есть ли у нее дети. Пока она ела, я в раздумьях крутила обручальное кольцо. Я ведь для того и привела ее в свою гостиную, чтобы отблагодарить. Вот Ричард беспокоится обо мне. Все хорошо. Долго ли все будет хорошо? А в Алисе было что-то внушающее уверенность: как легко она, ни слова не говоря, укротила на поляне мою лошадь. – Я уже потеряла троих, – быстро произнесла я. Она отложила нож, откинулась назад и вытерла руки о фартук, стряхивая крошки с пальцев. Смотреть ей в лицо я не могла, а потому уставилась на ковер, заметив рассыпанную здесь и там оранжевую шерсть Пака, такую тонкую, словно она вплелась в рисунок. – Сочувствую. – Ее голос был проникнут добротой. Я потерла деревянного льва на подлокотнике кресла. – Моя маман считает, что я не могу иметь детей. Ей нравится напоминать мне, что я не исполняю свой супружеский долг. Ответное молчание было задумчивым и терпеливым. – Сколько им было? – Все они умерли до рождения. – Я вытянула из юбки выбившуюся золотую нитку, а потом попыталась засунуть ее обратно. – После первого выкидыша Ричард очень волновался и нанял женщину, чтобы она следила за мной. – Следила? – Смотрела, чтобы я ела вовремя, и все такое. Он волновался, – повторила я. – О вас или о ребенке? – О нас обоих. А о чем вы с ним разговаривали перед моим приходом? – Так. О делах. Укол ревности заставил меня насмешливо улыбнуться. – Он говорил с тобой о своих делах? – Нет. Я служу в таверне «Челнок в руке» в Падихеме, но не знала, что вы с мужем владеете этим заведением. – И я не знала, – заметила я, слишком поздно спохватившись, что выгляжу неосведомленной. – Думала… Значит, у тебя два занятия? – Дети рождаются не каждый день. По крайней мере, в Колне. – Давно ты там работаешь? – Недавно. – Сколько тебе платят? Она сделала длинный глоток пива и вытерла рот. Я с завистью смотрела, как она наслаждается едой и напитком. В животе заурчало. – Два фунта, – ответила она. – В неделю? Алиса с удивлением уставилась на меня. – В год. Я почувствовала, что покраснела как свекла, но не отвернулась. За весь год она получает столько, сколько я плачу за три ярда бархата. Я поерзала на стуле и поправила лоскут из ее фартука, повязанный вокруг запястья, которое уже начинало чесаться. Часть руки, соприкасавшаяся с подлокотником, ощущала прохладу гладкого дуба. Во рту пересохло. Я хотела поведать Алисе о том, что Ричард перестал спать со мной в одной комнате и что в феврале меня тошнило по сорок раз на дню. – Ты поможешь мне родить ребенка? Живого. – Я… – Я буду платить пять шиллингов в неделю. От такой суммы у Стюарта, без сомнения, глаза на лоб полезут, когда он будет вносить ее в конторскую книгу, но мой прежний опыт распоряжения деньгами научил меня, что любое предложение должно быть щедрым, но в достаточной степени справедливым. Ричард как-то сказал, что невозможно обсуждать денежные вопросы с бедняками. Алиса совершенно очевидно была бедна и, судя по отсутствию кольца, не замужем. Теперь я поняла, что он имел в виду. – Это в пять раз больше, чем я зарабатываю сейчас, – тихо проговорила она. Девушка почесала пальцем голову под чепцом и осторожно поставила кубок на стол. В животе у меня громко заурчало; во рту давно не было и маковой росинки. – Еще я разрешу тебе брать на конюшне лошадь, чтобы ездить сюда и в таверну в Падихем. Пешком до Колна путь не близкий. Она подумала, облизывая губы и глядя в огонь, и спросила: – Сейчас срок больше, чем бывало раньше? Когда рожать? – Полагаю, в начале осени. В прошлый раз это случилось… почти перед самым концом. – Мне надо будет осмотреть вас, – сказала она. – Когда в последний раз была кровь? – На Рождество. Есть кое-что еще. Поставив кубок на стол, я вынула письмо лекаря, которое, одеваясь, сунула за лиф платья. Я хранила его под замком в тайнике трюмо, а ключ прятала под матрасом. Я развернула и разгладила бумагу, ощущая сокровенное тепло своего тела. Но Алиса не взяла ее, лишь нахмурилась. – Я не умею читать, – бесцветно произнесла она. У двери внезапно что-то царапнуло, и мы обе выпрямились. Я сунула письмо между сиденьем и подлокотником кресла, но никто не появился. – Войдите, – окликнула я. Мне не ответили, и я подошла и открыла дверь. С другой стороны стоял Пак, и я опустилась на колени. – Это всего лишь ты. Хороший мальчик. Пес пошел за мной к стулу, и я заметила, как Алиса распахнула глаза, удивившись его размерам. – Он у меня добрый великан, – заверила я ее, позволяя Паку улечься у моих ног. – Приходится постоянно стряхивать с юбки собачью шерсть, но я не возражаю. Доешь сыр, а то он его слопает. – Такой большой, – произнесла Алиса. Пак при этих словах поднял рыжую голову и громко тявкнул. – Тихо, – сказала я ему. – Какая это порода? – Французский мастиф. – Муж подарил? Я неосознанно потянулась почесать Пака за ухом. – Нет. Я спасла его из медвежьего сада в Лондоне, увидела его привязанным на улице рядом с будкой, где продавали билеты на травлю медведя. Бедняга изголодался, исхудал. Я подошла погладить несчастное животное, а надсмотрщик пнул его. Дескать, не балуйте пса, если разнежится, будет бесполезным. Спросила, сколько он хочет за щенка – он ответил, что тот не стоит даже веревки, которой привязан. А когда я взяла щенка на руки и сказала, что забираю, заявил, что это лучший его бойцовый пес. В итоге дала ему шиллинг, и мы ушли, не оглядываясь. Я назвала пса Паком, в честь лесного бесенка из пьесы, которую мы с Ричардом смотрели за несколько дней до этого. Хотя в нем и нет ничего бесовского. Алиса задумчиво смотрела на избалованное животное, лежащее на турецком ковре. Его язык размером с лосося радостно свешивался из пасти. – Как потрафила ему судьба, – заметила девушка. – Я слышала о медвежьих ямах, но никогда не видела травлю. – Это варварское развлечение. В Лондоне немало кровожадных людей; наверное, потому, что им негде охотиться. Мы погрузились в молчание, уже не такое неловкое, как раньше, и Алиса кивнула на письмо в моих руках. – О чем там говорится? – Что при следующих родах я умру. – Впервые сказав это вслух, я почувствовала, что щупальца, сжавшие горло, разжались. – Как видишь, мне нужно чудо. Бог осчастливил меня многими благами. Не уверена, что материнство одно из них, но сегодня молилась о том, чтобы встретить знахарку, и вот появилась ты. Я так хочу подарить мужу сына – он жаждет этого. – А вы? – Я его жена и надеюсь стать матерью. Не хочу, чтобы он овдовел. Я попыталась проглотить ком в горле. Алиса смотрела на меня с откровенной жалостью, и на мгновение я поразилась, как она может испытывать ко мне сочувствие, хоть и бедна, не замужем, разрывается на двух работах и не имеет даже лошади. Может, красивый дом, привлекательный муж и богатая одежда ничего не значат для нее, а может, она смекнула, что все это не делает меня счастливой – я могу купить что угодно, кроме того, чего желаю больше всего, – стать Ричарду хорошей женой и отблагодарить его за все благодеяния, за то, что избавил меня от печального будущего. Ради него я хотела наполнить дом липкими ладошками и содранными коленками. Что за семья без детей? У нас был дом, но не было домашнего очага. Уж лучше провести целую жизнь запертой в Бартоне, с маман, встречающей меня вечным недовольством по утрам и провожающей по вечерам. Я знаю, какая участь ждала меня, если бы не Ричард. – Мадам? Алиса с тревогой смотрела на меня. Огонь потрескивал и сыпал искрами, и нож все еще торчал из головки сыра, подобно кинжалу, который метнули в ствол дерева. Я подалась вперед, уже не в силах совладать со своими чувствами. Отчаяние копилось во мне месяцами, еще до первой нашей встречи, а сейчас хлынуло наружу. – Пожалуйста, помоги мне стать матерью, родить. – Я неосознанно вцепилась в подлокотники кресла. – Спаси жизнь мне и ребенку. Прошу тебя, Алиса. Она странно посмотрела на меня, словно взвешивала мое предложение, не решаясь согласиться на сделку. Когда Алиса наконец кивнула, меня словно нежно взяли за руку. Глава 5 Ночью в моей одинокой постели мне приснился Кошмар. В лесу было темно хоть глаз выколи, холодно, под ногами шуршали мертвые листья, а я неподвижно стояла, потонув в кромешном мраке. Сердце глухо стучало, слух был напряжен. Потом появились кабаны, шаркая и хрюкая поблизости, жарко и жадно дыша. Я закрыла глаза, чтобы лучше слышать, и ощутила, как что-то коснулось юбок. Стало тихо. Бусина пота стекла по моему лицу, и тут тишина прервалась, и началось. Звери издавали жуткие звуки – пронзительный отчаянный визг и лай. Плача, я вслепую рванулась вперед, вытянув перед собой руки, а они мчались по пятам, рыча и скрежеща зубами, острые клыки словно костяные ножи. Я споткнулась и упала на землю, накрыла голову руками и заскулила. Звери догнали и окружили поверженную жертву. Голодные, они намеревались пронзить меня насквозь, выпотрошить своими клыками. Острая разрывающая боль разрезала меня пополам, заставила подобрать колени к груди, но ноги запутались в юбках, и я закричала. Я очнулась в своей спальне. Пот катил градом, за окном стоял яркий день. Сердце билось громко, как колокол, лицо промокло от слез, но, едва осознав, что нет ни леса, ни кабанов, я вздохнула с облегчением. Дыхание замедлилось, запястье тупо заныло. Плотная ткань, которой Алиса велела обернуть его, ослабла и размоталась, кончик оказался подо мной на простыне. Я зевнула, поморгала, глядя на солнечный свет, потянулась и повернулась на другой бок. У кровати, глядя на меня как ястреб, сидела маман. Она ждала, пока я сяду в постели. Я не смотрела на нее, но знала, что она с поджатыми губами изучает мои растрепанные черные волосы и пепельно-серую кожу. Мэри Бартон не одобряла болезней, слабостей и всяческих неудач; более того, она считала их отвратительными. Прежде чем мы успели сказать друг другу хоть слово, я услышала в коридоре топот сапог Ричарда и звон монет у него на поясе. – Смотри, кто приехал нас навестить, – объявил он, входя в комнату и опуская руку на суровое плечо маман. Черные глаза матери встретились с моими. Ее непокрытая голова сидела в гнезде высокого, идеально накрахмаленного воротника. Белые руки невозмутимо лежали на коленях, а лицо выражало крайнюю сдержанность. Она еще не сняла дорожного плаща, так что создавалось впечатление, будто она только что сошла с лошади или собиралась уезжать. Она всегда мерзла и потому, когда мы с Ричардом поженились, оставила Бартон, жалуясь на его большие размеры, и по предложению Ричарда поселилась в более скромном доме чуть дальше к северу. Но недостаточно далеко. – Здравствуйте, маман, – сказала я. – Ты пропустила завтрак, – вместо приветствия проговорила она. Я облизала губы. Дыхание у меня было кислым. – Я прикажу подать еду сюда, – сказал Ричард, удаляясь и закрывая за собой дверь. Под пристальным взглядом маман я откинула стеганое одеяло, выбралась из постели и пошла за тряпицей, чтобы почистить зубы. – Эта комната похожа на хлев. Твоим служанкам требуется устроить основательный нагоняй – чем они вообще заняты? – проворчала мать. Я не ответила, и она продолжила: – Ты намерена сегодня одеваться? – Возможно. Над каминной полкой двумя часовыми стояли по бокам от фамильного герба Шаттлуортов две гипсовые женские скульптуры высотой в половину моего роста: Благоразумие и Справедливость. Порой я представляла, что это мои подруги. Сидящая перед камином чопорная фигура матери с прямой спиной оказалась как раз между ними и выглядела как третья сестра – Страдание. – Почему ты веселишься, Флитвуд? Ты хозяйка дома, немедленно оденься. Пак заскулил под дверью, просясь войти, и я впустила его. Он лениво подошел к маман, обнюхал ее юбки и потерял к ней интерес. – Не понимаю, почему ты держишь это животное в доме, – брюзжала мать. – Собаки существуют для охоты и охраны, а не для того, чтобы с ними нянчиться, как с детьми. Что это у тебя на запястье? Я подобрала ленту и начала наматывать ее туже. – Вчера я упала с лошади. Всего лишь слегка ушиблась. – Флитвуд, – проговорила она, понижая голос и оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что дверь закрыта. Я ощутила приторный запах помады, которой она смазывала свои запястья. – Ричард сообщил, что ты снова в тягости. Если не ошибаюсь, ты потеряла троих детей, которые так и не появились на свет. – Я ничего не теряла. – Тогда скажу тебе прямо. Трижды ты не смогла выносить ребенка. Ты серьезно считаешь, что тебе нужно бросаться на землю с лошади? Ты слишком неосторожна. У тебя есть повитуха? – Да. – Где ты ее нашла? – Она здешняя. Из Колна. – Разве нельзя поступить благоразумно и нанять женщину с рекомендациями от знакомой нам семьи? Ты или Ричард разговаривали с Джейн Таунли? Или с Маргарет Старки? Я взглянула на гипсовое лицо Благоразумия. Статуя бесстрастно взирала куда-то мимо меня. Я, жена знатного господина, хозяйка самого красивого дома в округе, стояла в одной ночной рубашке и выслушивала выговор от матери. Неужели Ричард пригласил ее? Он же знал, как я ее ненавижу. Я сжала пальцы в кулак – раз, другой, третий. – Мне решать, кого нанимать на работу, маман. Последнее слово я сдобрила медом, и на ее лице, всегда неизменно бесстрастном, предательски мелькнула искорка ярости. – Я поговорю об этом с Ричардом, – процедила она. – А тем временем я хочу, чтобы ты пообещала сделать все возможное, чтобы выносить и произвести на свет этого ребенка. Я не убеждена, что сейчас ты прикладываешь к этому все усилия. Тебе следует больше отдыхать и… найти себе занятие в доме. Допустим, освоить музыкальный инструмент, вместо того чтобы скакать по округе, как молодой сквайр. У тебя прекрасный муж, и, если ты начнешь вести себя как жена и мать, Бог обязательно вознаградит тебя. Я не для того соединила наши семьи, чтобы ты изображала из себя принцессу в башне. А сейчас я ожидаю, что ты со мной пообедаешь. Прошу тебя одеться и спуститься в столовую. Слушая удаляющиеся шаги на лестнице, я молилась о том, чтобы портрет маман упал со стены и расплющил ее. * * * Ричард у меня под носом налил бокал красного вина и передал маман. Оно было рубиново-красным, таким же, как кровь, трижды изливавшаяся из меня, – на удивление красивый густой цвет, пропитавший постельное белье и матрасы, которые пришлось сжечь. Чтобы не впитывать дурманящий запах, я запрокинула голову к потолку. Плафон в столовой украшали многочисленные грозди винограда, чьи лозы подбирались к углам и переплетались, как руки любовников. – Тебе налить вина, Флитвуд? – Нет, спасибо. Ричард вручил еще один бокал своему другу Томасу Листеру, который заехал к нам по пути в Йоркшир. Мы сидели вокруг затухающего огня, и исходящая от него духота навевала на меня дремоту. Однако это не помешало мне заметить, как жадный взгляд Томаса скользнул по кольцам Ричарда, когда муж передавал ему бокал. Гость протянул навстречу лишенную украшений кисть и, перехватив мой взгляд, немедленно отвел глаза. По возрасту Томас был старше меня, но младше Ричарда, и его состояние было больше, чем у простого землевладельца, но меньше нашего. Он признался бы в первом, но никогда во втором. Общим у них с Ричардом было другое: оба женились в один год, отцы у обоих умерли, и они унаследовали большие поместья и необходимость содержать матерей и сестер. Четыре года назад мистер Листер Старший занемог на свадьбе сына, упал замертво во время принесения клятв и скончался через несколько дней. Мать Томаса так и не оправилась от удара и с тех пор не выходила из дома. Я находила Томаса Листера странным и весьма любопытным человеком – он с трудом вел разговор, предпочитая слушать, и лишь иногда вставлял несколько слов. С глазами слегка навыкате, он был очень маленьким и изящным, как женщина. Ричард утверждал, что подобное телосложение позволяет ему быть превосходным наездником, поскольку он держится в седле прямо, как стрела. Маман не умела общаться с молодыми людьми: она заставляла их чувствовать себя детьми, и Томас, заикаясь, давал вежливые ответы, когда она справлялась о здоровье его матери. Его спасло появление грума Эдмунда, сообщившего Ричарду, что с одной из ферм пришла женщина и принесла новость о собаке, которая растерзала овцу. В те дни мы отпускали на выпас в поля много овец; почва была слишком влажной для земледелия. Возникла пауза, и Ричард опустил бокал на стол. – Чья это собака? Эдмунд покачал головой. – Ей неведомо, господин. Женщина увидела, что она бегает вокруг, пугая стадо. Вас просят поскорее приехать. Ричард поспешно удалился. Деревенские жители часто стучали нам в дверь со своими жалобами и бедами. Ричард был щедр, давал им зерно в неурожайный год и дерево для починки домов. В Падихеме обитали двести семей, и примерно столько же забот лежало у нашего порога с тех пор, как мы поселились здесь. – Что привело вас в Йоркшир? – поинтересовалась маман у Томаса. Она из кожи вон лезла, изображая гостеприимную хозяйку, таким образом с удовольствием давая мне понять, что я не справляюсь со своими обязанностями. – Я направляюсь на выездную сессию суда, – ответил Томас. – Суда? Поленья в очаге потрескивали. Я подумала, надолго ли уехал Ричард; день клонился к закату, и темнота скоро прижмется к окнам. Томас поерзал на стуле. – По поводу убийства, – тихо проговорил он. – Обвиняемая – женщина по имени Дженнет Престон. Я навострила уши и спросила: – Вы знаете ее? – К сожалению, слишком хорошо. – На щеке у него дернулась жилка. – Она служила в нашей семье много лет, но с тех пор, как умер отец, не оставляла нас в покое. Мы проявили к ней доброту и благосклонность, но неблагодарная все время просит больше и больше. – И в чем ее обвиняют? – В убийстве ребенка. На миг нас с маман объединило потрясение. Томас хмуро смотрел в огонь. – Вы настаиваете на ее невиновности? Томас сурово взглянул на меня. – На невиновности? На вине. Она жестоко и бессердечно убила сына другого слуги – младенцу и года не было. Я не сумела остановить нашествия воспоминаний: маленькое холодное тельце, опушенные крошечными ресницами веки, которые никогда не откроются. Закрыв глаза, я отогнала наваждение. – Зачем бы ей это делать? – поинтересовалась я. – Из зависти, – коротко ответил Томас. – Она не сумела соблазнить Эдварда и потому забрала самое ценное, что было у него и его жены. Она ведьма. Маман наклонилась вперед. – Еще одна? Томас растерялся. – Вы не знаете о нынешней гостье Рид-холла? – А вам откуда известно о нынешней гостье Рид-холла? – удивилась я. Она небрежно пожала плечом. – Мне Ричард рассказал. Она произнесла это так, будто намекала: разумеется, он обо всем рассказывает своей теще. Но она была мастерица выуживать из людей сведения, ловить врасплох в минуты колебаний или цепляться за нечаянные оговорки и терзать жертву, как собака овцу. Ричард не стал бы распространяться о делах своего друга на все графство; маман наверняка уже слышала об этом от кого-то и, без сомнения, задала ему вопрос, когда он был занят делом или рассеян. – А кто там в Рид-холле? – полюбопытствовал Томас, переводя взгляд с маман на меня и обратно. И она рассказала ему о Роджере, с которым Томас был накоротке, о торговце Джоне Лоу и о ведьме Элисон Девис. Он слушал с большим интересом. Ее версия событий была менее содержательной и более спекулятивной, чем у Роджера. Я не удостоила ее поправок и испытала от этого удовлетворение, а чтобы скрыть самодовольство на лице, я принялась разглядывать пышный фриз под потолком в столовой. Русалки, дельфины, грифоны и всякого рода полулюди-полуживотные устремили взгляды в центр комнаты, словно мы находились при мифическом дворе. Когда я приехала в Готорп, фриз понравился мне в доме больше всего, и я бродила вдоль него снова и снова, изучала каждую фигуру, давала им имена и связывала каждую с какой-нибудь легендой. Здесь были две сестры-сиротки, морские принцессы, повелевавшие волнами; была армия львов со щитами, готовая к нападению. Я наблюдала, как они темнели и становились загадочнее с наступлением ночи, а маман и Томас Листер чесали языками, как две прачки. Веки у меня уже слипались, во рту пересохло, спина болела. Но я не могла уйти до возвращения Ричарда, а его все не было. Вот тут-то мне и пришло в голову: пока в доме находится маман, Ричард будет спать в нашей постели, чтобы не давать повод для вопросов, ибо ничто не утаится от ее маленьких, как бусины, глаз. Она не подала виду, что заметила раскладную кровать, но, возможно, Ричард успел прикрыть дверь в будуар. Я коснулась валиков в волосах и подумала, скоро ли смогу их вынуть. – Девушка сейчас в доме Роджера Ноуэлла, – говорила маман, поблескивая глазами. – Он держит ее там, чтобы она больше никому не могла причинить вреда. – И она созналась? – Говорят, да. – И Роджер подозревает, что есть и другие? Маман кивнула. – В той же семье. – Боже, маман. Можно подумать, вы были рядом с Джоном Лоу, когда на него напустили порчу, – заметила я. Томас сидел с задумчивым видом, прижимая бокал к груди. – Вам нравятся наши русалки, Томас? – спросила я. – Рассмотрите их повнимательнее. Эти замечательные фигуры – произведение двух братьев, которые выполнили всю лепнину в Готорпе. Он покорно встал и приблизился к фризу, а я повернулась к маман и прошептала: – В нашем доме мы не болтаем о делах Роджера Ноуэлла, как деревенские кумушки. Он наш друг. Теперь Томас растрезвонит все, что вы ему рассказали, в Йоркшире, что совершенно ни к чему. Маман сделала кислое лицо. – Я всего-навсего открыла глаза вашему соседу, что происходит у него под носом. Скоро всем будет известно, что в окрестностях завелись ведьмы. И неудивительно. Не зря говорят, что женщины здесь дикие. – Не знаю, что говорят, и мне до этого нет дела. К тому же я не уверена, что дикость равнозначна пороку. – Мастерская работа, – вежливо произнес Томас позади нас. – Изысканная, затейливая. – Он казался взволнованным и не вернулся на свое место. – Я откланиваюсь, надо ехать, пока не стемнело; возможно, по пути в Йоркшир заверну в Рид-холл. – Это пять миль в другую сторону, – заметила я. Он потянулся за плащом. – Поклон Ричарду. И он быстро вышел, и стук его сапог отозвался эхом в коридоре. Некоторое время стояла тишина, затем я ушла под предлогом, что мне нужно прилечь. В моих покоях горели свечи, и я встала перед зеркалом, чтобы распустить волосы. Они выглядели слабыми и тонкими и прядями падали на пол, когда я расчесывала их. Я подошла к окну, чтобы задернуть портьеры и в стекле увидела отражение стоящего в дверях Ричарда. – Будешь спать здесь сегодня? – спросила я. – Полагаю, да. Я обернулась, и сердце остановилось. Руки у него были алыми. Кровь испачкала его дублет, брызги были и на рукавах до локтей, и на лице. – Что случилось? – Я послал за кувшином. – Он вытер ладони о предплечья, но кровь уже засохла. Кожа вокруг ногтей почти почернела. – Уму непостижимо. Если бы я сам не видел собаку, решил бы, что это был волк. Я подошла к кровати и села на нее, чтобы снять туфли. – Это невозможно. Волков здесь уже сто лет нет. Я подумала о том, что сегодня ночью снова буду прижиматься к его теплому телу. Может быть, проведу пальцем вдоль позвоночника, как прежде. Может, он повернется и прижмет свои губы к моим, и я почувствую его внутри себя. Даже если нам больше никогда не придется спать в одной постели, я никогда не забуду нежный жар его кожи под кончиками пальцев. Потом я вспомнила о тайном письме, и мечтания рассеялись. – Овца была мертва? – спросила я, поворачиваясь, чтобы Ричард расшнуровал меня. – Нет. Мне пришлось убить ее. – А собака? Какая она была? – Коричневая дворняга. Я не успел ее поймать, она убежала. Придется поспрашивать, чтобы найти ее хозяина. – Я наняла в повитухи девушку, которая спасла меня. – Правда? Как ее зовут? Она действительно умеет принимать роды? – Алиса. У нее большой опыт. – Я избегала встречаться с ним глазами. – Надеюсь, ты не возражаешь – я дала ей лошадь из конюшен на то время, пока она будет пользовать меня. – Не одну из моих? – Нет, серую ломовую кобылу. Она уже довольно старая. Ричард… – Я перевела дух. – Ты останешься спать здесь потом? – Многие мужчины и их жены спят в разных комнатах, в этом нет никакой драмы, – ответил он без злобы. – А напрасно. – Чепуха. Кроме того, ты уже ждешь ребенка. Вряд ли мы сумеем сделать еще одного. Но я уже не слушала его, поскольку, сняв через голову сорочку, увидела тонкую алую струйку, текущую по бедру. Я остановила ее пальцем, и паника надвинулась на меня, как грозовая туча. Я закрыла глаза и стала молиться. Глава 6 Без сна, как бревно, лежала я рядом с похрапывающим Ричардом. Наконец, встала, чтобы пройтись по длинной галерее, озаренной лунным светом. В доме было тихо, и полированные половицы блестели ярко, как снег. Пол скрипел под моими бесшумными шагами, когда я бродила взад-вперед, к восточной стене, затем к западной и снова к восточной. В постель я вернулась перед рассветом. Высохший красный подтек, увядая на моей коже, свидетельствовал о том, что произошло, или, вернее, начало происходить и прервалось. Вечером мне удалось быстро прикрыть его ночной рубашкой, и Ричард, тщательно умывавшийся после тревожной поездки, ничего не заметил. Я была на другом конце комнаты, и живот у меня крутило от отвращения и страха, как будто запах овечьей крови мог пустить кровь мне. Алиса попросила меня дать ей несколько дней, чтобы собрать целебные травы, и этот срок уже казался вечностью, поэтому утром, когда все вкушали завтрак, я вывела Пака размять лапы. Есть я не могла, поскольку в животе снова словно свернулся клубок угрей, но на сей раз от беспокойства. Мы повернули направо от дома и пошли по краю лужайки вдоль реки, мимо большого амбара и других служебных построек. Собаки на псарне, учуяв Пака, залились самозабвенным лаем. Он не обращал на них внимания, обнюхивая углы и стены. Порой я размышляла, знает ли мой лохматый друг, что он тоже собака. Думала и о том, помнит ли он времена, предшествующие нашему знакомству, и надеялась, что нет. – Доброе утро, мадам, – здоровались батраки и подмастерья, обремененные инструментами, веревками и такими предметами, о назначении которых я даже не догадывалась. – Доброе утро, – отвечала я и шла дальше. Скоро дом и все прилегающие строения скрылись за зелеными портьерами леса. Под шелест листвы я шагала по узкой тропе, ведущей от Готорпа, глядя, как Пак мелькает между деревьями и, не отрывая носа от земли, изучает территорию. Пройдя примерно четверть мили от дома, я разглядела двух скакавших навстречу всадников. Я отступила к деревьям и дала им дорогу, узнав в более крупной фигуре Роджера. Когда они подъехали ближе, он коротко бросил что-то своей спутнице – женщине в простом шерстяном платье. Глаза мои не отличались зоркостью, но я видела, что это не его жена Кэтрин. Роджер спешился и подошел ко мне, держа в руках поводья своего коня, который, как я заметила, был связан со второй лошадью. Хрупкие белые запястья женщины были обмотаны путами, скрепленными с вожжами. Значит, пленница. Будучи мировым судьей, Роджер часто препровождал преступников и иногда отвозил их в тюрьму в Ланкастере. Задержав взгляд на связанных запястьях, я подняла глаза на умное лицо молодой женщины с темными глазами и тонкими губами, – она взирала на меня с какой-то враждебной гордостью. – Мадам, я рад видеть вас на прогулке в этот ясный день. Настроение у вас нынче как будто бодрое, – сказал Роджер. – Вы с визитом к нам? – спросила я, протягивая ему руку для поцелуя. – Сегодня у меня не светский визит, собственно говоря, скорее приглашение для Ричарда. Он дома? – Да. – Он свободен сегодня утром? – Через час он отбывает в Манчестер, – солгала я. Ну уж нет, Ричард не уедет с Роджером и не оставит меня одну с маман, не будь я его женой. – Сейчас он собирает вещи. Все благополучно? Он снова кивнул. Странно, что он не представил свою спутницу. – Какая досада. Я направляюсь в Ашлер-хаус. – В имение Джеймса Уолмсли? – Именно. Хотел узнать, не пожелает ли Ричард составить мне компанию, – я намерен провести два допроса, и его помощь не помешает. – Он склонился ближе ко мне. – Однажды он будет большим человеком, ваш муж. Попомните мои слова, к моему возрасту он займет высокий пост в правительстве, и я намереваюсь помочь ему в этом восхождении. У него есть преимущество знатного рода, которого я лишен, а его дядя хорошо известен при дворе. В нужный момент я представлю Ричарда королю и потому желал бы, чтоб он приложил руку к нынешним событиям в Пендле. Они могут поднять его авторитет в глазах короны. Я доверяю его мнению, так же как мистер Уолмсли, но сегодня нам, видимо, придется обойтись без него. Я обернулась, чтобы взглянуть на его спутницу, чье молчаливое присутствие меня почему-то тревожило. – Слышал, вы наняли повитуху, – неожиданно произнес Роджер. Я удивленно заморгала и ответила: – Да. Интересно, откуда он узнал. Ричард не виделся с ним со дня охоты. Роджер просиял. – Чудесно. До конца года в Готорпе будет наследник. Это та же женщина, что пользовала вас в прошлый раз? Из Уигана? Под недобрым взглядом пленницы из-за его спины сосредоточиться было трудно. – Нет. Женщина из этих мест. – Дженнифер Барли? Которая принимала роды у Кэтрин? – Нет. Девушка по имени Алиса, из Колна. Тут случилось нечто странное. При упоминании Алисы спутница Роджера сделала резкое движение, испугавшее лошадь. Я посмотрела на женщину и быстро отвела глаза: она не отрывала взгляда от моего лица, как будто читала на нем что-то весьма увлекательное. – Нужно приготовить вам подарок в честь разрешения от бремени, – говорил Роджер. Как он мог продолжать разговор, как будто его пленницы там даже не было? Выглядел он, однако, довольным. – Что преподнести женщине, у которой все есть? – А кто ваша подруга, Роджер? Вы не представите меня? – Это Элисон Девис, – произнес он. Меня обдало холодом, и сердце забилось чуть быстрее. Значит, Роджер возил ведьму по Пендлу, как диковинное животное, и ехал похвалиться добычей в Готорп. Гордый пристальный взгляд Элисон привел меня к убеждению, что она знала, какая роль ей отведена, и я прониклась сочувствием к ней. – Не удивляйтесь, платье принадлежит Кэтрин. Элисон жила у нас последние несколько дней. Мы едем в Ашлер-хаус встретиться с ее родными, – весело сказал Роджер, оборачиваясь к своей подопечной. Женщина молчала, но так и сочилась ехидством. В наступившей тишине на ветке каркнул грач, и от порыва ветра лес вокруг нас заколыхался. – Передайте Ричарду мои наилучшие пожелания. А в пятницу на той неделе милости просим на обед к нам в Рид. Кэтрин не терпится увидеться с вами. – Почтем за честь. Я сделала реверанс и позволила себе бросить еще один взгляд на Элисон Девис, которая сидела, неподвижно уставившись куда-то в пустоту и напоминая статую. Роджер приподнял шляпу, забрался в седло и помахал мне унизанной кольцами рукой. Тогда я позвала Пака и повернула к дому. * * * Поскольку был последний день Великого поста, а повариха никогда не забывала, что маман не любит рыбу, мы сели за богатый ужин из сырных пирогов с картошкой, фруктов, хлеба и пива. Я пощипывала корочки и клевала крошки, но так привыкла не есть, что практически отучилась чувствовать голод. Маман не одобрила никого из наших слуг, кроме поварихи. Она заключила, что все они грубы и неблагодарны, и заявила, что, не ровен час, начнут пропадать серебро и шелк. Порой я не понимала, в чьем доме живу, в своем или ее. Она явно скучала по тем временам, когда управляла Бартоном, который, с его большим штатом прислуги, показался бы дворцом по сравнению с ее нынешним скромным имением. Когда после свадьбы она навещала нас и пыталась верховодить нами, как малыми детьми, мы с Ричардом прозвали ее усадебной Глорианой [4] . До того времени у меня никогда не было товарища, с кем вместе можно было пошутить. Мы прекращали жевать, когда она изрекала что-нибудь вроде «Знаете, Ричард, я никогда не видела, чтобы мужчина носил столько украшений, как вы» или «Вам следует штамповать свой родовой герб на бутылках для сервировки вина – это нынче модно. Так делают даже в Йоркшире». В тот день она решила выразить претензии по поводу каминных украшений. – Ричард, вижу, над камином по сию пору нет имени моей дочери, – заявила она, имея в виду пять тяжелых квадратных деревянных панелей с выгравированными на них именами различных представителей фамилии Шаттлуорт. Инициалы Ричарда были вырезаны на четвертой перед нашей свадьбой. Он имел намерение отдать приказание плотнику изобразить рядом мои, но не нашел времени, так что вензель «РШ» парил в одиночестве, ожидая пары. Это была мозоль, на которую маман не переставала давить, словно деревянная панель была единственным свидетельством моего существования, а не просто предметом декора. – Это не срочно, маман, – сказала я. – Неужели четырех лет было недостаточно? – Я внесу это в свой бесконечный список дел, – добродушно отозвался Ричард. Было решено, что маман уедет на следующий день, на Пасху, и мы все вместе отправились в церковь. Возможно, мне почудилось, но буквально за ночь моя талия увеличилась в размерах. Во время службы я сидела, опустив глаза на свои аккуратно сложенные на коленях руки, и размышляла, где сейчас Алиса Грей и что она делает. Жители города останавливали на мне взгляд чуть дольше обычного; я знала, что выгляжу хворой. Я теперь бессменно носила черное – цвет, который только подчеркивал безжизненность моего лица, пасмурного, как дождевая туча. Присутствие маман также привлекло немало взглядов сверх привычного. Она старалась выглядеть апатичной и равнодушной, но я знала, что внутри она урчит, как кошка. Во время проповеди я водила взглядом поверх шляп и чепцов, высматривая завиток золотых волос, но не находила. Я встретилась глазами с сидевшей через несколько скамей от нас молодой женщиной, одетой в изящный теплый плащ, под которым проступал шаровидный живот. Она посмотрела на меня смелым и доброжелательным взглядом, каким сельские жительницы приветствуют друг друга, как бы говоря: мы одним миром мазаны. Но она была мне не ровня, и я отвернулась. Руки у меня замерзли как ледышки, поэтому я подсунула их под себя и сидела так, пока они не онемели. Тем утром ко мне снова подкралась тошнота, непрошеная и навязчивая. Колн находился в нескольких милях от нас и имел собственный приход, так что было маловероятно, что Алиса посещала церковь Святого Леонарда. Но она работала в таверне «Челнок в руке» меньше чем в миле отсюда; не осмелиться ли мне выказать свое нетерпение и не навестить ли ее там? Я приглашала ее прийти к нам в Великую пятницу, но она ответила, что не сможет, и пообещала наведаться после Пасхи. Я увидела аптекаря, который сидел вместе со своей семьей через несколько скамей от нас, обратив безмятежное лицо к кафедре, как цветок к солнцу. Будет ли Алиса выращивать травы сама или покупать у него? И если последнее, то станет ли она соблюдать тайну? Приходской священник Джон Бакстер обладал высоким чистым голосом, который наполнял все здание церкви, изгоняя мрак из всех углов. – «Ирод, увидев Иисуса, очень обрадовался, – проповедовал он, – ибо давно желал видеть Его, потому что много слышал о нем и надеялся увидеть от Него какое-нибудь чудо». На кафедре перед ним лежала новая Библия короля Якова, которую мы приобрели для него в Лондоне. Тогда я в первый раз была в типографии, высоком здании в Сити, показавшемся мне узким, как шкаф. Мимо него дети носили по улицам на головах корзины с хлебом, словно мы находились в Галилее. Внутри типографии был совсем другой мир, напоминавший отчасти школу с запахом бумаги и чернил, отчасти пыточную камеру с огромными стенающими деревянными приспособлениями. – «Первосвященники же и книжники стояли и усильно обвиняли Его. Но Ирод со своими воинами, уничижив Его и насмеявшись над Ним, одел Его в светлую одежду и отослал обратно к Пилату». Новая Библия была напечатана в прошлом году, и мы купили три экземпляра: домой, в церковь и для маман. Все они были изумительной красоты, с позолоченным переплетом и тонкой, как цветочные лепестки, бумагой. – «Но они кричали: распни, распни Его! Он в третий раз сказал им: какое же зло сделал Он? я ничего достойного смерти не нашел в Нем; итак, наказав Его, отпущу. Но они продолжали с великим криком требовать, чтобы Он был распят». Джон Бакстер был стар, кожа у него истончилась и напоминала страницы Библии, но голос звенел, как у молодого человека, поверх кашля, шарканья и детского шепота. В голове у меня опустело, словно я превратилась в песочные часы, которые требовалось перевернуть. – «Ибо приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие! тогда начнут говорить горам: падите на нас! и холмам: покройте нас!» Я почувствовала, как маман придвигается ко мне, как сминается ее платье при соприкосновении с моим. Мой корсет был туго затянут, и в шее стучала кровь. В голове ощущалась такая пустота, что я опасалась, как бы она не отделилась от шеи и не взлетела, как перышко, к стропилам. Джон Бакстер попросил нас встать, толпа поднялась, увлекая меня за собой, и церковный зал покривился и поплыл. Потом все потемнело. * * * Следующим утром, вместо того чтобы ждать Алису у окна, я решила присоединиться к Ричарду, который обучал на лужайке своего нового сокола. С тех пор как маман уехала, черная туча уплыла, но ее место тут же заняла прежняя печаль. Пробравшись по влажной траве к мужу, стоявшему у лестницы, я тихо встала у него за спиной, чтобы не вспугнуть птицу, привязанную к его запястью. Ослепленная клобучком, она в смятении хлопала крыльями над нашими головами, привлеченная запахом куриного мяса в висящем на поясе у Ричарда мешочке. Дрессировка ловчих птиц – целое искусство, и Ричард хорошо им овладел. Он пощелкал языком и потянул веревку на себя, чтобы сокол спустился и вслепую нащупал ногами его перчатку. Потом Ричард бросил ему кусочек мяса. – Никогда не понимала, почему ты занимаешься этим сам и оставляешь сокольника без дела, – сказала я. – Удивительно, что у тебя еще глаза целы. – Потому что это приносит мне огромное удовольствие, – просто ответил муж. – Кроме того, она будет подчиняться, если привыкнет к тебе. Преданность нельзя требовать, ее нужно заслужить. Птица снова взлетела и, натянув поводок, громко вскрикнула от рывка. – Ее привезли из Турции. Если она и дальше будет так кричать, бубенчики ей не понадобятся. – Она проклинает тебя, – поддразнила его я. – Не знал, что ты понимаешь по-турецки. – Тебе еще многое предстоит обо мне узнать. Мы улыбнулись друг другу, и мои мрачные мысли снова вынырнули на поверхность. Я затолкала их обратно. – Тебя что-то тревожит? – спросил Ричард. Было бы так просто пойти и достать письмо из тайника. «Объясни, почему ты скрывал это от меня, – попросила бы я, передавая ему бумагу. – Скажи, что это все неправда». Но я только покачала головой, глядя на птицу. – Роджер пригласил нас в пятницу на обед, – сообщила я. – Да, он говорил мне, что встретил тебя. С ним была ведьма? – Странное создание. Не знаю, что ужаснуло меня больше – ее присутствие или безразличие Роджера. Она, видимо, опасна, иначе ей не связали бы руки. Зачем Роджер хотел привезти ее к нам в дом? – Он таскает ее за собой всюду, будто она его тень. Пока она у него на глазах, он на хорошем счету у короля. Уверен, что Роджер избавится от нее, как только она выполнит свою роль. – Ты представляешь своего друга бездушным человеком. Ричард искоса взглянул на меня. – А ты своих друзей – невинными. – Он нежно коснулся большим пальцем расцветающего кровоподтека у меня на виске. – Будет знатный синяк. – Он уже ярче моего платья. Моя гордость пострадала сильнее – упасть на виду у всех! – Придется запереть тебя дома. Сначала падение с лошади, потом обморок в церкви. Что мы будем с тобой делать? У нас за спиной в дом закатывали бочки с вином, которые грохотали по каменному коридору, ведущему в погреб. Ричард снова сосредоточился на птице; я проследила за его взглядом и залюбовалась ее яркими когтями, плавными крыльями, упорной борьбой с поводком. Через несколько месяцев ей предложат в качестве добычи мертвого зайца с живой курицей внутри, потом зайца со сломанной ногой. Я подумала: где я буду к тому времени, когда она вылетит на свою первую охоту? В земле на погосте? Сокол с пронзительным криком взмыл над нами, и между хлопками его крыльев послышался топот копыт. Ричард заставил птицу сесть на перчатку, и тут я впервые почувствовала, как ворочается ребенок. В этом не было никаких сомнений, и все же, прежде чем я осознала, что именно происходит, шевеление внезапно прекратилось, так что я даже подумала, не почудилось ли мне. Но это ощущение было мне известно по прежней беременности: как будто я бочка с водой и внутри меня крутится рыба. Все тело загудело, и я схватила Ричарда за руку. – Флитвуд, что с тобой? – Все хорошо, – солгала я. – Ребенок… Он шевелится. – Но это же чудесно! – Он просиял, и я невольно заулыбалась тоже. Птица нетерпеливо хлопала крыльями, и, пока она не уселась мне на голову, я отступила. – Алиса, должно быть, уже в пути – поеду встречать ее на дороге из Колна. – Запястье уже зажило? Я подняла перевязанную руку: – Почти как новое. * * * Воздух был свеж, я ехала верхом между рекой и лесом и с каждым шагом лошади чувствовала, как мысли оставляют мое собственное бытие и устремляются к жизни Алисы. Я так многого о ней не знала. Провожая ее до дверей в тот день, когда она спасла меня, я справилась у нее об отце, и Алиса ответила, что он болен и неспособен работать. Интересно, близки ли они, или Алиса мечтает выйти замуж, чтобы покинуть дом. Участь бедных девушек совсем не такая, как у богатых: нам, подобно индейкам, которых откармливают к Рождеству, суждено сидеть дома и ждать появления будущего жениха. Бедные девушки могут выбирать сами, возможно, даже наравне с мужчинами: они могут приметить соседа или посыльного в лавке, где каждую неделю покупают мясо. Я попыталась представить Алису с мужчиной – как ее длинные белые пальцы касаются его лица, а он убирает прядь золотых волос у нее со лба – и не смогла. Лес поредел, и открылось широкое небо и зеленые холмы, вздымающиеся подобно свежему белью, которое стелют на кровать. Река передо мной поворачивала, и мне пришлось свернуть с открытого места обратно под сень деревьев. Стук лошадиных копыт был там тише, и примерно через минуту я увидела впереди на поляне двух женщин в невзрачной одежде и белых чепцах. Они меня не заметили. Я придержала лошадь, натянув поводья, как вдруг разглядела, что одна из них Алиса. Громкий сердитый голос девушки далеко разносился в лесу. Я сползла со спины лошади, тихо подошла к ним по мшистой земле и остановилась за деревом, откуда могла рассмотреть вторую женщину. Она была невероятно уродливой – даже смотреть на нее было страшно – и, несомненно, бедной. В мешковатом и бесформенном, словно сшили два куска дерюги, платье ее фигура выглядела тощей и безобразной. Но самым пугающим были неровно и неправильно посаженные глаза: один, сидевший выше, смотрел на листву окружавших ее деревьев, второй, ниже на щеке, уставился на корни. Интересно, больше других она могла видеть таким образом или меньше? Женщина стояла с открытым ртом, беспрестанно водя языком по губам, а Алиса говорила резким, но тихим голосом. Пытаясь разобрать, о чем идет речь, я подалась вперед и вздрогнула, услышав рядом шорох. Худой пес с клочковатой каштановой шерстью рысцой выбежал из-за деревьев, обогнул меня и направился к женщинам, которые не обратили на него внимания. Он проскользнул между ними и потрусил дальше к деревьям на другой стороне поляны. Выходит, это собака уродливой женщины. Я подумала, что нужно повернуть назад, пока меня не увидели, но Алиса как будто вознамерилась направиться ко мне, и замерла на месте. Вторая женщина заговорила грубым скрипучим голосом, не то упрекая, не то предостерегая. Вдалеке залаял пес, и его хозяйка быстро глянула через плечо, а затем, к моему ужасу, обратила свои косо посаженные глаза в мою сторону. По коже пробежал озноб, и я в своем темно-зеленом платье пожелала слиться с листвой. Женщина еще что-то крикнула Алисе и, бормоча себе под нос, неуклюже двинулась прочь в ту сторону, куда убежала собака. Алиса на мгновение остановилась на поляне, сжимая и разжимая кулаки. Потом потерла плечи, словно ей было холодно, – при виде этого жеста уязвимости мне стало стыдно, что я исподтишка подглядываю за ней. Затем девушка пошла в противоположном направлении, к реке. Я нигде не видела ее лошади и не слышала топота копыт по лесной подстилке. Не зная, что делать, я некоторое время смотрела ей вслед, затем забралась в седло и легким галопом поскакала домой, благо было близко. У ступеней крыльца я, тяжело дыша, спешилась, повернулась в ту сторону, откуда приехала, и через несколько минут увидела склоненную фигуру, торопливо выходящую из леса с восточной стороны. Легкой, грациозной, но в то же время уверенной походкой девушка быстро, как кролик, пересекла лужайку перед домом, опустив голову навстречу хлесткому ветру. Без плаща, с мрачным лицом, она выглядела чем-то озабоченной. – Где твоя лошадь? – было первое, что я спросила у нее. Позади ее раздался собачий лай, не дав ей ответить. Она обернулась. – Алиса? Дверь дома открылась, и на верхней ступеньке появился Ричард. – А, две феи вернулись из леса. Добрый день, мисс Грей. Алиса кивнула, не поднимая глаз. – И вам, сэр. – Вы хорошо заботитесь о моей жене? Алиса снова кивнула. – Флитвуд, твоя лошадь сама пойдет в стойло? – спросил Ричард. Я собралась с силами и взяла поводья, чтобы отвести кобылу в находившуюся рядом конюшню, но Ричард остановил меня. – Это может сделать повитуха. Я с тревогой взглянула на Алису, которая была рассеянна и бледнее обычного. – Если только она не возражает, – добавил Ричард. Алиса с мучительным выражением лица взяла у меня вожжи и, прильнув плечом к животному, повела его на конюшню. Я посмотрела ей вслед, подхватила юбки и вошла в дом. – Девушка в самом деле выглядит слишком молодо для повитухи, – заметил Ричард, когда я проходила мимо него в темный коридор. Огонь настенных подсвечников вспыхнул от сквозняка, когда захлопнулась дверь. – Она примерно твоего возраста. – Я все же думаю, нам следует поехать в Лондон. Там есть сотни повитух, которые принимают младенцев каждый день. – Не заставляй меня ехать в Лондон, Ричард. Я хочу, чтобы наш сын родился здесь, у себя дома. Это его, кажется, убедило, и он взял меня за руку и сжал ее. – Мы с Алисой будем в моей комнате, ей надо осмотреть меня, – сказала я. * * * Прошло десять минут, а Алисы не было и духу. Я встала с пола, где гладила Пака, и подошла к лестнице. Там она и стояла, под моим портретом, пристально глядя на него. Украдкой наблюдая за ней, я заметила, что уголки ее губ приподняты, словно она улыбалась, предавшись приятным воспоминаниям. – Что ты думаешь о моей матери? – спросила я, заставив ее вздрогнуть. – Она очень… колкая, – был ее ответ, и я усмехнулась. – А это вы? – Она кивнула на ребенка на портрете. – Чему ты улыбалась? – У вас слишком серьезное лицо для ребенка. Вы напомнили мне… – Она умолкла. – Кого? Но она не ответила и, словно пробудившись от грез, подобрала юбки и поднялась ко мне на площадку. Мы прошли мимо будуара, где на виду стояла раскладная кровать Ричарда, и я заметила, что руки у Алисы пустые и она, видимо, ничего не принесла с собой. – Мой муж интересуется, который тебе год, – сказала я, закрывая за нами дверь. Она молча открыла рот, и плечи у нее слегка поникли. – Не знаю. Я удивленно уставилась на нее. – Не знаешь, сколько тебе лет? Ну, а когда твой день рождения? Она пожала плечами. – Думаю, мне чуть за двадцать. – Не знаешь дня своего рождения? Она помотала головой. – Боюсь, я должна вам кое в чем сознаться. Я потеряла лошадь, которую вы мне дали. – Как же так? – Я привязала ее у своего дома, а наутро она исчезла. Каждая черточка на ее лице просила прощения, и я молча выбранила себя за недомыслие. Мне не пришло в голову поинтересоваться, есть ли у нее конюшня; конечно же нет. Следовало дать ей денег, чтобы она могла оставлять лошадь в таверне или на ближайшей ферме. Алиса приняла мою досаду на свой счет и начала снова: – Я отдам вам деньги, буду работать бесплатно. Сколько стоит лошадь? – Не знаю… Несколько фунтов. У нее вытянулось лицо. – Не волнуйся, забудь. Я буду платить сколько обещала, – произнесла я без всякой уверенности, ибо знала, что гневу Ричарда не будет предела. Как я скажу ему об этом? Неважно. Пока Алиса со мной, сосредоточимся на здесь и сейчас. Я спросила ее, принесла ли она что-нибудь с собой. Она подошла к трюмо и, подняв юбки, начала вынимать из кармана маленькие холщовые свертки и выкладывать их на полированную поверхность, а затем открыла их, показывая травы разных оттенков зеленого цвета. В камине приветливо разгорался огонь, на коврике чинно дремал пес, и в моей комнате воцарилась деятельная атмосфера, как на кухне; не зная, куда себя деть, я подошла к краю кровати и села на нее. – Ты как странствующая торговка травами, – заметила я. – Ричард отдал бы тебе должное. Она провела пальцем слева направо. – Укроп, календула, лаванда, ромашка. Она взяла первый пучок – нежный и воздушный, с волнистыми веточками. – Велите кухарке нарезать и добавить в масло, его можно добавлять к мясу, рыбе, любой еде. – Какой от этого прок? – Большой. Эти лепестки, – она взяла хрупкие золотые цветочки, – можно высушить и смешать с горячим молоком или добавить в сыр, чтобы придать ему особый вкус. Прикажите на кухне готовить для вас утром и вечером горячий напиток с измельченными цветками, это поможет против тошноты. Я кивнула, запоминая: масло, горячее молоко, сыр. – Лаванда, – продолжила Алиса. – Ее настаивают на дождевой воде и обрызгивают наволочки, чтобы хорошо спать и отгонять дурные видения. Она многозначительно на меня посмотрела, и я задумалась, говорила ли ей про Кошмар. Откуда она о нем знает? Алиса подняла фартук и указательным и большим пальцами вынула крошечную склянку. – Я уже приготовила вам немного – это единственная бутылочка, что у меня была. Она подошла к кровати и, наполовину затыкая горлышко пальцем, разбрызгала немного жидкости по подушкам и пуховому одеялу. Что-то привлекло ее внимание, и она наклонилась, чтобы рассмотреть это. – У вас выпадают волосы? Я смущенно провела по волосам, которые лишь слегка закрывали валики. – Да. Я не видела ее лица, но она, похоже, задумалась, разглаживая обрызганную лавандовой водой простыню. Через мгновение она подошла ко мне и сунула склянку мне в руки, затем взяла пучок похожих на маргаритки растений. – «Как ромашки в начале лета – чем больше их топчут, тем больше разносят по свету», – процитировала я. – Знаешь такой стишок? – Нет, – коротко ответила она. – Это тоже подержите в горячем молоке, потом процедите его, и можно пить. И наконец. – Она держала двумя длинными пальцами нечто похожее на кусок древесного ствола. – Кора ивы. Жуйте, когда больно, это поможет. – Откуда это все? Из аптеки в Падихеме? – От знакомых женщин, – ответила она. – Ведающих женщин? – Каждая женщина отчасти ведунья. Я не понимала, дразнит она меня или говорит серьезно. – Им можно доверять? Алиса пристально взглянула на меня. – По мнению короля – нет. Он загнал их во мрак. Но люди все равно болеют и умирают, женщины разрешаются от бремени, а ведь не все могут послать за придворным лекарем. Король не видит разницы между знахарством и колдовством. – Ты как будто не одобряешь его действий. Она не ответила и начала складывать маленькие квадратные куски холста. Многие в этих краях имели свое мнение относительно нынешнего короля, но держали его при себе, и небезосновательно, поэтому меня поразила прямота девушки. Возможно, весь подлый люд высказывался так же безбоязненно. – Король не одобряет женщин, пытающихся найти свой путь в жизни любым доступным им способом: помогая соседям, отгоняя хвори, стараясь сохранить жизнь своих детей. А раз он не одобряет нас, я не одобряю его. – Она отряхнула ладони и приняла деловитый вид. – Вы запомнили мои советы? – Думаю, да. Какое счастье, что Ричард или слуги не подслушали наш разговор. Алиса сложила в карман куски холстины и попросила позволения взглянуть на мое запястье. – Чуть не забыла… – начала я, когда девушка осматривала его, нажимая здесь и там и сгибая мою кисть вперед и назад. Боли уже не было. – Прошлой ночью я кровоточила. Алиса уперла свои большие янтарные глаза в мои, и я снова почувствовала запах лаванды. Откуда он исходил? Духами она пользоваться не могла; должно быть, втирала листья растения в запястья и шею. Я представила, как она натягивает грубое шерстяное платье, прячет волосы под чепец, а затем предпринимает эту маленькую попытку придать себе женственность. – А боль была? Я отрицательно покачала головой. Она сощурилась. – Видимо, в вашем теле слишком много крови, что не на пользу ни вам, ни ребенку. В следующий раз принесу вам одно средство. – Когда это будет? – Через несколько дней. А до того времени делайте, как я сказала, и станет лучше. Я подошла к трюмо, где хранила письмо от лекаря, и, вынув холщовый мешочек с монетами, протянула его девушке. – Что это? – Плата за первый месяц вперед. Сколько я должна за травы? – Нисколько. Алиса взвесила мешочек на ладони, звякнув монетами. Этот звук напомнил мне о Ричарде, и я бросила взгляд в сторону двери. Я не сказала ни ему, ни Джеймсу, сколько собираюсь платить девушке, – это может подождать до тех пор, пока у меня не вырастет живот и муж не увидит, что микстуры пошли мне на пользу. Тогда он вряд ли станет возражать. Я проводила Алису, помахав ей с площадки лестницы, и вернулась в свою комнату отдохнуть. Обычно мне приходилось собирать свои темные волосы с подушки и бросать их в огонь, мучаясь от тревоги, что однажды они выпадут полностью и я стану лысой, как яйцо. Что еще отберет у меня этот ребенок? Теперь делают красивые парики, но женские волосы – такая же ценность, как одежда и ожерелья, причем ценность, которую нельзя отнять. Если Ричард не желает меня уже сейчас, с растущим животом и землистой кожей, он точно не захочет меня без моих густых черных волос, когда-то блестевших, как вороново крыло. Когда я познакомилась с его сестрами, то позавидовала их мягким золотистым волосам. Но черный – цвет дорогой, его трудно добиться покраской и поддерживать. Черный символизирует богатство и власть. Я села на край кровати и провела рукой по подушке, но на белом фоне не оказалось черных нитей. Видимо, Алиса убрала их. Я легла, закрыла глаза и погрузилась в навеянный лавандой сон. Глава 7 С самого начала нашего брака Ричард с гордостью хвастался мною. На вечеринках я блистала под взорами его приятелей, как драгоценный камень в свете свечей, всегда ища его взгляда в поисках одобрения, а находя его, сияла еще ярче. Я с нетерпением ждала обеда у Роджера, где сияла бы как никогда ярко, ибо снадобья Алисы оказали благотворное действие. Я, однако, была рада, что она не видела, как я меряла шагами комнату, набираясь смелости спуститься в кухню и передать ее наставления слугам. Маман говорила, что меня слишком волнует, что думают обо мне люди, но на самом деле я гораздо больше заботилась о том, что они говорят, особенно у меня за спиной. Домыслы остаются у каждого в голове, а вот пересуды – нет, и, будучи хозяйкой Готорпа, я знала, что являюсь предметом и того и другого. Когда я протянула кухарке укроп для масла и высыпала на выскобленный деревянный стол листья ромашки, та выслушала меня, подняв бровь. Но сказанное все же усвоила: чашка теплого молока, сдобренного ромашковым настоем, была доставлена к моей двери вечером, на следующий день к ужину мне принесли особое масло с укропом, и впервые я почувствовала большую нежность по отношению к прислуге. Ричард по-прежнему спал в соседней комнате, так что я надеялась сверкать на обеде у Роджера так ярко, чтобы впредь раскладная кровать оставалась нетронутой. Настала пятница, и в одиннадцать часов мы были готовы отправиться в Рид-хаус. Дни уже стали длиннее, и, даже если бы мы задержались у Ноуэллов до вечера, возвращаться домой предстояло еще в светлое время суток. Я не особенно любила езду в темноте, когда не видно опушки леса, зато слышно, как натужно дрожат, будто собаки на привязи, корни. Я хворала так давно, что не могла вспомнить, когда в последний раз мы с Ричардом выбирались в гости вместе, поэтому надела одно из самых любимых своих платьев, темно-синее, с вышивкой в виде экзотических птиц и насекомых, высокую шелковую шляпу и плащ для верховой езды. О пропавшей лошади я предпочла пока умолчать, поскольку это, без сомнения, испортило бы вечер. А я решительно была настроена устранить все помехи. * * * – А вот и наши голубки́. Роджер встретил нас в большом зале и вручил каждому бокал хереса. Он был одет с изяществом, но в черном бархатном костюме и мягких сапогах все же сквозил провинциальный дух. Его жена Кэтрин сразу направилась ко мне, с непокрытой головой и в платье из черного кружева с красивой вышивкой золотой нитью и очень глубоким декольте. Я была моложе ее дочери, но у нас имелись общие интересы – моды, лондонская жизнь и лучшие торговцы сукном в Манчестере, Галифаксе и Ланкастере. – Что нового в Готорпе? Мы так давно вас не видели – Ричард говорил, вам сильно нездоровилось. Надеюсь, вы оправились от недуга? – произнесла Кэтрин, как только мы обменялись подобающими комплиментами насчет нарядов. Ее изумрудные серьги-подвески мерцали в свете свечей. – О да, – ответила я. – Я некоторое время не выезжала, но теперь мне лучше, благодарю вас. – Роджер говорил, недавно вы даже ездили на охоту. Я была удивлена – ведь вся эта грязь портит платье! – Да, хотя Ричард винил меня в том, что я отпугиваю голосом добычу – пожалуй, охота не лучший случай побеседовать с друзьями, – улыбнулась я. – Мы всегда рады вам в Риде, хотя сейчас одна комната у нас занята. – В самом деле? – Не будем забегать вперед, Роджер расскажет вам все за обедом. В этот миг один из мужчин в зале обернулся, и я узнала Томаса Листера. Он перехватил мой взгляд и вежливо склонил голову. – Мистер Листер ненадолго останавливался в Готорпе по пути в Йоркшир, – объяснила я. Сморщенный старый Ник Баннистер, бывший мировой судья из Пендла, тоже стоял вместе с Роджером, Томасом и Ричардом, бережно прижимая к груди шляпу. – А Роджер убедил Ника нарушить его уединение, посулив нескольких жирных птиц и бочек с хересом, – с теплотой добавила Кэтрин, прежде чем предложить нам сесть за стол. Томас Листер оказался слева от меня, Ник Барристер справа, а Роджер, Кэтрин и Ричард – напротив. – Нужно разделить голубков, иначе они будут ворковать весь день напролет, – подмигнув, сказал Роджер. Я улыбнулась, представив себе, как бы все изумились, узнав, что голубки́ спят в разных комнатах. Принесли первую перемену блюд: пироги с бараниной, пирожки с олениной, гороховый суп с окороком. Когда еду подали, Роджер заговорил. – Итак, – сказал он, когда мы взялись за приборы, – как всем известно, я расследую ряд преступлений в окрестностях Пендла. Однако не все знают, что после нескольких весьма утомительных допросов мы арестовали несколько человек. – Он повернулся на стуле и жестом приказал слугам наполнить бокалы вином. – Вы, наверное, помните, как я рассказывал про Элисон Девис, девушку, околдовавшую бродячего торговца Джона Лоу. С удовлетворением сообщаю, что в настоящее время она сидит под замком вместе со своей семьей, так что добропорядочным гражданам Пендла пока не угрожает дьявольское искусство этой шатии. – Ее семья тоже в тюрьме? – спросила я. Роджер медленно кивнул. – Мать, бабушка и брат – все признались в колдовстве и папизме. Многие пали жертвой семейства Девисов, слишком долго им удавалось избегать карающей длани закона. Сидящий справа от меня Ник Баннистер впервые заговорил своим сухим сиплым голосом: – Ну и семейка, так и пахнуло серой, вы учуяли? Все за столом разразились смехом, я подождала, когда он стихнет, и спросила: – А что именно они делали? – О-о… – Роджер небрежно махнул рукой. – Много ужасных вещей: глиняные куклы, заклинания, проклятия. У каждого из них есть свой фамильяр, что уже достаточно веское доказательство. – А вы видели их фамильяров? – спросила я, вспомнив, что, по его собственному признанию, духа-помощника Элисон ему лицезреть не доводилось. – Мне и не надо. Я знаю, что они существуют. Джон Лоу описал собаку, которая служит Элисон. У ее матери Элизабет тоже есть собака по кличке Ядро, и у бабушки тоже двадцать с лишним лет живет собака. На протяжении двух десятилетий она была в сговоре с дьяволом, являясь его орудием в нашем графстве. – Но если вы их не видели, как вы можете быть уверены? – возразила я. На несколько секунд за столом воцарилась тишина, все вокруг тщательно жевали. Роджер пристально посмотрел на меня. – Дьявол является только к тем, кого признает своими слугами. Они позволяют животным сосать кровь из своих тел – по-вашему, это безобидные питомцы? Вы разрешаете такое своей собаке, Флитвуд? – Роджер, – спокойно произнес Ричард, – я могу напустить на вас своего сокола, и он будет сосать вашу кровь. Все, кроме меня, засмеялись. Я взяла нож и стала передвигать пирог на тарелке, но от вида жирной баранины меня замутило. – А что нового о той женщине Престон? – поинтересовалась Кэтрин у Томаса Листера, которого всегда нужно было заманивать в разговор. При упоминании своей служанки он слегка выпрямился и прочистил горло. – Ее оправдание в суде стало для всех ударом. – Он говорил тихо, покручивая бокал с вином. – Но я уверен, что мы и глазом не успеем моргнуть, как она вернется. Я решила, что ослышалась, и уточнила: – Куда вернется? Вы ведь не примете ее назад в Уэстби, раз считаете детоубийцей? Он поставил бокал на стол и промокнул свой маленький рот салфеткой. – На следующую выездную сессию суда в Йорке. Я оглядела остальных гостей. – Простите, я не понимаю. – Дело в том, – мягко проговорил Томас, – что Дженнет Престон убила моего отца. Воцарилась гробовая тишина. Слышно было только, как дует ветер за окном да усердно гудит огонь в большом камине. Другие были, по-видимому, растеряны не меньше моего. Роджер откинулся на спинку стула и по-отечески кивнул Томасу, словно тот раскрыл наконец истину. Первым заговорил Ричард: – Ваш отец скончался четыре года назад. Томас одеревенело уставился в свою тарелку. – Я никому не говорил о том, что он сказал на смертном одре, – тихо произнес он. – Мы с матерью оба слышали это. Он терял рассудок от ужаса. – Чего же он боялся? – Престон. Сходя в могилу, отец кричал: «Дженнет давит меня тяжелым грузом! Жена Престона давит меня; помогите мне, помогите!» – Он изобразил тонкий исступленный плач. Все присутствующие за столом молчали, и его звонкий голос отразился от высокого потолка. – Он велел нам закрыть двери, все двери в доме, чтобы она не смогла сбежать. – Она была там? – Только ее дух. Отец видел его, я знаю. После смерти отца ее привели к его телу, и от ее прикосновения оно начало кровить. – Наивернейший признак колдовства, – уверенно произнес Роджер. – Но, если это действительно произошло четыре года назад, – начала я, – почему ее привлекли к суду только сейчас? И в прошлом месяце судили за что-то другое? Томас взглянул на Роджера. – На прошлой неделе, в Великую пятницу, когда все мы, добропорядочные горожане, возносили молитву, был устроен шабаш, – проговорил Роджер медленно, словно открывал тайну. – А когда мы все постились, как велел Господь, на этом сборище вкушали краденую баранину. Это происходило в жалкой лачуге под названием Малкин-тауэр, доме, принадлежащем бабушке Элисон Девис, старухе Демдайк. И в этой оргии принимала участие Дженнет Престон. – Престон знает Девисов? – спросил Ричард. Роджер кивнул. – Потому что она ведьма. И о чем же они говорили на этом сборище, кроме того что сравнивали своих фамильяров и кощунствовали против Иисуса Христа, ради которого должны были соблюдать пост? Представьте себе, они говорили о молодом мистере Листере, который присутствует здесь. – Зачем? – Престон замышляла убить его, – невозмутимо ответил Роджер. Я почувствовала, как сидящий рядом со мной Томас Листер затрепетал. Он начал перебирать столовые приборы и посуду, передвигать их, тщательно расставляя в ряд. Роджер продолжал: – Но они толковали не только об этом. Они собрались, чтобы составить заговор, мало чем отличающийся от того, который не так давно чуть не сверг короля с трона. – Он подался вперед, блестя зубами в свете свечей. – Они намеревались подорвать Ланкастерский замок, где содержатся им подобные, чтобы освободить их. – Откуда вам это известно? Роджер высморкался и, аккуратно сложив носовой платок, отодвинул стул, чтобы встать. – Позвольте мне представить моего самого ценного свидетеля. Роджер вышел из комнаты, и все за столом дружно ахнули, когда он вернулся, держа своей медвежьей лапой за плечо маленькую девочку. Они вошли в комнату и остановились не доходя до стола. Малышке с бледным заостренным лицом и большими чистыми глазами было не больше девяти или десяти лет. Мышиного цвета волосики выбивались из-под свеженакрахмаленного чепца, и, хотя фартук был завязан туго, она буквально тонула в простом шерстяном платье. Девочка смело посмотрела каждому из нас в глаза, и, когда ее храбрый взгляд упал на меня, я не нашла в себе сил отвернуться. Выражение ее лица было бесстрастным, как на портрете, и я слегка поежилась оттого, что она ничуть не боялась и не выказывала никаких чувств. – Вот, – объявил Роджер, – это Дженнет Девис. – Распространенное имя среди них, – просипел мистер Баннистер. – Мистер и миссис Шаттлуорт, мистер Листер, позвольте мне представить вам источник всех моих сведений. Дженнет помогает нам с мистером Баннистером в расследовании. Она сестра Элисон. Я заметила, что Кэтрин быстро взглянула на девочку одновременно с подозрением и страхом. Хозяйка дома выглядела так, словно хотела спрятаться за кого-то от этого ребенка. Я повернулась к мистеру Баннистеру и прошептала: – Она живет здесь, в Рид-холле? – Именно, – тихо произнес он. – В одной из бывших детских. Интересно, что бы сказали об этом взрослые дети Роджера, – я и сама не знала, что думать. Маленькая ведьма была родной сестрой Элисон? Все молчали и так откровенно рассматривали девочку с ног до головы, что по коже у меня побежали мурашки, и я заговорила. – Здравствуй, Дженнет, – сказала я. – Как тебе нравится Рид-холл? – Вполне себе, – скрипучим голосом произнес ребенок с явным простонародным выговором. – Ты надолго здесь? – Она останется, пока не будет назначена дата летней выездной сессии суда. Кэтрин удивленно пискнула. – До августа? Роджер, она действительно будет жить у нас так долго? – А куда еще ей идти, Кэтрин? Ее семья в Ланкастерском замке и будет там до тех пор, пока не предстанет пред судьями его величества. Его слова, по-видимому, ничуть не встревожили Дженнет; она продолжала без стеснения осматривать гостей и саму комнату, жадно разглядывая портреты, деревянную обшивку стен и щиты с фамильными гербами. Несомненно, она никогда в жизни не видела ничего подобного – ни огромного камина, возвышавшегося перед ней, ни столь обильной снеди. – Разделишь с нами трапезу, Дженнет? – предложил Роджер. – Скоро принесут жареных цыплят, говядину, и хлеб, и свежее масло, которое взбили сегодня утром. Дженнет с готовностью закивала, и ее усадили в конце стола возле Кэтрин, которая по-прежнему выглядела обескураженной. Хотя тень вежливой улыбки, подобающей хозяйке дома, играла на ее губах, в глазах сквозила настороженность. – Дженнет была в Малкин-тауэр в Великую пятницу и рассказала мне обо всем, что там обсуждалось, включая заговор против присутствующего здесь хозяина Престонов, – заявил Роджер, вернувшись на свое место. – Там находилось довольно много людей, о которых рассказал мне ее брат Джеймс, и Дженнет подтвердила все имена из списка. Мы прекрасно понимаем друг друга, правда, Дженнет? Девочка пожирала глазами полуопустошенные блюда с едой на столе, и я то и дело невольно взглядывала на нее. Голова у нее была такой маленькой, что, казалось, Роджер может раздавить ее одной рукой. Ее как будто ничуть не огорчало заточение всех родных, и я не знала, ужасаться мне или жалеть ее. Принесли вторую перемену блюд, и Роджер с Ричардом заговорили на другие интересующие их темы: о цене на соль, о выручке от продажи скота на рынке. Дженнет ела жадно, как дикое животное, размазывая жир по лицу и рукам. Я наблюдала за ней, когда вдруг услышала, как Ричард говорит Роджеру о том, что заказал ружье, и резко повернула голову. – Ружье? Ричард, ты не говорил мне об этом. Ричард бросил взгляд на Роджера. – Флитвуд, вряд ли мне требуется советоваться с тобой, – сказал он. – Если только ты не разбираешься в огнестрельном оружии, о чем мне почему-то неизвестно. За столом захихикали, и я вспыхнула. – А оно не выстрелит в доме? – Нет, если обращаться с ним правильно, – надменно произнес Ричард. Он демонстративно повернулся к Роджеру, давая понять, что разговор со мной закончен. Я пыталась завести беседу с сидящим по левую руку от меня Томасом, но он вел себя очень странно и избегал смотреть мне в глаза: думаю, присутствие ребенка пугало его. Кэтрин поеживалась рядом с Дженнет и не произнесла ни одного слова. Вскоре беседа снова вернулась к охоте Роджера на ведьм. – Давайте не будем говорить об этом в присутствии девочки, чтобы ей не снились кошмары, – произнес Роджер. – Дженнет, иди в свою комнату, а утром я за тобой пошлю. Девочка была так худа, что бочком сползла со стула, даже не отодвигая его. Она вышла совершенно бесшумно, и, как только скрылась из виду, легко было поверить, что она никогда и не появлялась в зале. Роджер повернулся к нам и принял такой вид, будто собирался поведать какую-то тайну. – Ее мать была вне себя, когда узнала, что ее дитя выдало их всех. Я думал, она тронется рассудком прямо у меня на глазах. Сидящий рядом со мной мистер Баннистер отрыгнул и извинился, прикрыв рот рукой в пигментных пятнах. – Она просто загляденье, эта Элизабет Девис, – сказал он. – Вы бы содрогнулись от ужаса, увидев ее: один глаз посажен очень высоко, другой смотрит в землю. Меня словно окатили ледяной водой. Я оторопело смотрела на мистера Баннистера, и он принял мое изумление за жгучее любопытство. – Я ничуть не приукрашиваю: она и правда похожа на персонажа комедии. Как такая образина умудрилась родить троих детей от двух мужчин, одному богу известно. Во рту у меня пересохло. – Где они живут, Девисы? – Недалеко от Колна. Малкин-тауэр – жуткая сырая хибара. Не представляю, как этот люд ютится в такой берлоге. Глава 8 – Это будет неприятно. Вас может стошнить. Алиса взяла один из предметов, которые разложила на трюмо в моей комнате, – складной нож с роговой рукояткой. На какое-то ужасное мгновение я подумала, что она намеревается разрезать мне живот, но она заметила мой испуг, и ее нахмуренное лицо смягчилось. – Я отворю вену, – объяснила она. – Это единственный способ справиться с полнокровием. Она открыла нож и показала, что кончик плоский, не острый, а сбоку выступает маленький треугольник. Любопытная вещица – Алиса сказала, что это ланцет для кровопускания. Я видела достаточно собственной крови и испытала достаточно боли, чтобы не бояться подобного инструмента. Алиса появилась, как всегда, загадочно, ссутулившись, но решительным шагом пересекла лужайку и подошла к дому. Пустословить она была не настроена, но и я тоже. Мы, однако, обрели известную свободу в компании друг друга – насколько это возможно для двух женщин, между которыми нет ничего общего. Мне нравился ее мягкий голос, и я представила, как она читает своему отцу у очага, но тут же вспомнила, что Алиса не умеет читать. Зато в облике ее никакой мягкости не было, праздно размышляла я, пока она деловито ходила по комнате – прямая спина, длинная лошадиная шея. В другой жизни она стала бы хорошей хозяйкой такого дома. Вероятно, лучше, чем я. Работа в таверне может ожесточить человека, а бедность тем более. И все же она уйдет отсюда чуть более обеспеченной, чем до нашей встречи. Она попросила меня снять капот и оголить руки, затем придвинула стул к окну и кивком пригласила меня сесть. Крепко завязала ленту вокруг моего плеча и потыкала пальцем белую кожу на сгибе локтя. – Алиса, – сказала я, – как вы думаете, у него уже есть ресницы? – У кого? – У ребеночка. – Какой странный вопрос. Трудно сказать. Я кивнула и уставилась на предметы, которые она попросила меня подготовить: большую миску, свежее полотно, иглу и некрашеную нитку. Повинуясь инстинкту, я провернула ключ в замке, поскольку внизу Ричард с Джеймсом сидели над конторской книгой. Когда я повернулась к Алисе, она стояла у камина, разглядывая гипсовые фигуры по обеим сторонам. – Это ваши родные? – полюбопытствовала она. – Нет. Prudentia, – указала я на одну. – Justitia, – на другую. – А что это значит? – «Благоразумие и справедливость» – фамильный девиз Шаттлуортов. – Я кивнула на ланцет. – Где вы его взяли? Она тщательно вытерла лезвие о фартук, потом без всякой враждебности сказала: – Неужели вам так интересно, где я что беру? – Вообще-то я рада, что вы не просили меня достать ланцет. Во-первых, я бы не знала, где искать. Во-вторых, представляю себе лицо Джеймса, скажи я ему, что заказала нечто подобное. – Кто это, Джеймс? – Наш управляющий. – Зачем вам отчитываться перед ним? – спросила Алиса. – Все, что увозят из Готорпа, будь то пиво с пивоварни, или курицы с фермы, а также все наши траты, например на повитух для госпожи, он заносит в конторскую книгу. – Даже на меня? – Даже на тебя. Рука начала пульсировать по мере того, как в ней стала собираться кровь. Алиса попросила меня передать миску – красивую медную чашу, украшенную цветами, подаренную нам матерью Ричарда, – и поставила ее на трюмо, положив поверх мою руку. – Готовы? Не успела я сказать «да», как она вонзила мне нож вместе с деревянной палочкой в локтевую ямку, и, когда вынула его, я взвизгнула, как щенок. Теплая красная кровь немедленно хлынула из раны. Я закрыла ладонью другой руки рот, но не могла оторвать глаз от этой картины. – А что значит «благоразумие»? – поинтересовалась Алиса, по-другому перехватывая мою руку. Отчетливая слабая боль разлилась по всему моему телу. – Ах… Благоразумие. Это значит… Еще долго? – Пока миска не наполнится наполовину. – Наполовину? – Кровь лилась очень быстро. – Что значит «благоразумие»? – снова спросила Алиса. – Осторожность. Когда действуешь с оглядкой. – А справедливость – это свобода? – Нет, – ответила я, пытаясь не смотреть на миску, наполнявшуюся моей кровью столь же просто, как бокал вином из бутылки. Сознание туманилось, как в церкви, когда я упала в обморок. – Это когда принимаются правильные решения. Беспристрастно. Так же быстро, как и раньше, Алиса защемила кожу с двух сторон от раны и вставила в нее иглу. Я отвернулась, пока она зашивала ее ниткой, морщась при каждом проколе. – Буду как подушка, – сказала я, чувствуя ее дыхание на моей руке. – Думаешь, это поможет? – Отворение вен – лучший способ пустить кровь, когда нет регул. Кровопускание может быть полезным, если использовать его в меру. Она смыла кровь с моей кожи и прижала к ране смятую ткань, велев мне держать руку согнутой. Пак с любопытством приблизился ко мне. Я отняла тканевый тампон от руки и увидела, что свежая кровь сочится сквозь небрежный шов. Пак фыркнул, несколько раз лизнул рану и заключил, что это не особенно вкусно. Мне тут же вспомнились слова Роджера: «Вы позволяете своей собаке сосать вашу кровь, Флитвуд?» – и чуть не засмеялась над таким вздором. Алиса обернула мне руку куском полотна, завязала концы и отвела меня на кровать, велев лежать, пока она все приберет. Рана была на той же руке, которую я повредила из-за падения, – с тех пор как мы встретились, у меня образовалась целая коллекция травм, и я сказала девушке об этом. Она улыбнулась и задернула полог. – Я не чувствую никаких изменений, – сказала я через некоторое время. – Подождите день-другой, – ответил ее голос. Я услышала звон стекла. – Если вам не будет лучше, попробуем на другой руке пустить побольше крови. У вас еще осталась ивовая кора, которую я принесла? – Да. Она появилась в складках полога с тряпицей размером не больше моей ладони и, развернув ее, вынула один зеленый лист. Оторвала от него крошечный кусочек и вручила его мне. – Подержите во рту, – сказала она. – Кровь остановится. Только больше не берите и не глотайте, выплюньте. Я лежала, положив руки на живот, посасывая кусочек листика, как помощник фермера в солнечный день. Листок, кажется, распадался на языке, и по телу прошла волна умиротворения. Хотя я знала Алису всего полмесяца, пока она была рядом, мои тревоги как будто гасли, словно тлеющие угли, лишь для того, чтобы снова вспыхнуть ночью. Она не могла обещать, что спасет мне жизнь. Собственно говоря, она ничего мне не обещала. Но, зная, что она пытается помочь мне, я чувствовала спокойствие, которого не испытывала, наверное, со времени свадьбы. – Алиса, мне не опасно ездить верхом в положении? Она помолчала, раздумывая. – Я не знаю женщин, которые имеют лошадей, но моя матушка знала многих, и она всегда говорила, что это ничего. Вы часто ездите? – Каждый день, – ответила я. – Думаю, для опытной наездницы это так же безопасно, как пешие прогулки. Раз вы всегда сидели в седле, у вас нет причин для беспокойства, только не вздумайте снова падать. – Ричард, по всей видимости, считает, что в последний раз, когда… это была моя вина – я беспечно скакала по окрестностям, играла с Паком. По его мнению, это вредно для женщины. Дело в том, что дома я умру от скуки, сидя на жестких стульях и вышивая подушки, хотя он полагает, что здесь самое безопасное место. – Возможно, он, как и все мужья, хочет, чтобы вы всегда были у него на глазах. По крайней мере, пока ему не захочется, чтобы вы скрылись с глаз долой. Горечь, с какой она произнесла это, заставила меня поднять голову. – Кажется, ты говорила, что не замужем. – Так и есть, – быстро ответила она и потом, словно спохватившись, что сказала что-то лишнее, добавила: – Да, я ведь нашла вашу лошадь, которая убежала. Она уже у вас на конюшне. От удивления я оторопела и уставилась на задернутый полог. – Вы слышали меня? – окликнула Алиса из-за полога. – Да. Где она была? – Сосед заметил ее на лугу, где она щипала траву, и привел назад. – Вы уверены, что это та самая лошадь? – С белым клинышком на носу и черным кончиком уха? Извините, но сбруя пропала; она, наверное, сбросила ее. Скорее, подумалось мне, ее украли, поскольку никогда не слышала, чтобы лошадь могла сама избавиться от седла, уздечки и поводьев. Прежде чем я успела ответить, шум у двери заставил меня вздрогнуть. Затем раздался голос Ричарда: – Флитвуд! Почему дверь заперта? Я распахнула полог, а Алиса уже направлялась ко мне, держа в руках капот, который я надела, чтобы скрыть рану. – Флитвуд! Ричард нетерпеливо стучал в дверь, и, когда я наконец отперла, быстро вошел в комнату. – Почему дверь была на замке? – снова спросил он, обращаясь к Алисе. Она беспомощно посмотрела на меня, и я в панике поспешно бросила взгляд на трюмо, где несколько мгновений назад находилось все необходимое для кровопускания, но столик был пуст и блестел, как обычно. – Ричард, ты же должен понимать: нас нельзя беспокоить, пока Алиса делает свое дело. Я пыталась успокоить его мягким голосом, но он все же сердито взирал на Алису. – И что же это за дело? Я лихорадочно искала ответ. – Это женские дела. Последовало ужасно долгое молчание, и Алиса опустила глаза в пол. Куда она так быстро все убрала? Я оглядела угол комнаты и камин, но миски с кровью нигде не было видно. – Очень хорошо, – произнес наконец Ричард. – Приехал Роджер, он хочет видеть тебя. Он привез… кое-кого. – Кто это? Со дня обеда у Роджера между нами пробежал холодок, хотя я и не могла уразуметь причины. Я гадала, не вызвала ли его раздражения, задавая слишком много вопросов. – Скоро узнаешь. – Он развернулся на каблуках, но сначала обшарил глазами комнату. – Здесь какой-то странный запах, тебе не кажется? Еще раз задержав взгляд на Алисе, он вышел, плотно прикрыв за собой дверь. – Он имел в виду запах крови. Я тоже его чувствую, – сказала я Алисе, но ее лицо оставалось спокойным. Каким переменчивым может быть ее настроение, будто облака затеняют на миг солнце и проносятся дальше. В этом они с Ричардом похожи. – Подожди здесь, пока я посмотрю, что за гость к нам прибыл, – попросила я ее. Спускаясь по лестнице, я размышляла над любопытной сценой, свидетельницей которой только что стала. Ричард вел себя так, словно находил присутствие Алисы неприличным, даже отталкивающим. Я помнила, как при первой встрече он смеялся и шутил с ней. Но Ричард был мужчиной, которому нравилось, когда с ним кокетничают, считаются с ним, и молчаливый упрек Алисы в ответ на его просьбу поставить в конюшню мою лошадь, без сомнения, уязвил его. Наши служанки смущались и заливались румянцем, когда он заговаривал с ними, тогда как Алиса была к нему безразлична. Что ж, однажды он выбрал мне компаньонку, а сейчас настал мой черед. Но все мысли о неприязни мужа к моей повитухе улетучились, когда я повернула на последний марш лестницы, ибо в холле стояли две фигуры: благодушный Роджер Ноуэлл и тонкая, как пергамент, девочка Девис. – Роджер. Дженнет. – Я старалась скрыть изумление. – Какой приятный сюрприз. Дженнет не смотрела на меня, но оценивающе оглядывала своими большими глазами все вокруг – дубовые перила, портреты, висящие в полумраке лестницы. Она была все в том же старом платье и накрахмаленном белом чепце, отчего ее лицо казалось еще бледнее. Не говоря ни слова, она подошла к венецианскому окну в задней части дома. Я, часто моргая, взглянула на Роджера. – Вы к Ричарду по делу? – Да, он ждет меня в зале. Я хотел спросить, не обременит ли вас показать Дженнет Готорп, пока мы с Ричардом займемся бумагами? Она никогда не видела подобных дворцов, и небольшая прогулка весьма ее порадует. Я дотронулась до ранки на руке, зудевшей от прикосновения ткани. Я подумала об Алисе, оставшейся в моей комнате, и взглянула на маленький силуэт Дженнет на фоне окна. Не дожидаясь ответа, Роджер по-отечески подмигнул мне и удалился, гулко стуча начищенными до блеска сапогами по каменному полу. Я сделала глубокий вдох и направилась к девочке. – Это холм Пендл. – Я указала на смутно видневшуюся вдали громаду холма. – А это река Колдер. Порой видно, как лосось выпрыгивает из воды, поднимаясь по течению. Лицо у девочки было довольно приятное, ничуть не уродливое. Маленький вздернутый носик усеян веснушками, ресницы длинные и белесые. – Какие комнаты ты хотела бы посмотреть? Она пожала плечами и со своим северным акцентом произнесла: – А их сколько? – Знаешь, никогда не думала об этом. Понятия не имею. Может, посчитаем? Правда, есть еще комнаты для прислуги, но не стоит беспокоить горничных. А сколько комнат у тебя дома? Она уставилась на меня. – Одна. – Вот как. Что ж, пойдем смотреть дом. Я показала ей первый этаж – столовую, кладовые, подсобные помещения, где находился рабочий кабинет Джеймса. В большом зале я указала на галерею под потолком и поведала, как менестрели и актеры иногда давали там представления, а мы смотрели их, сидя внизу. Девочка в основном хранила молчание, лишь время от времени интересовалась, кто изображен на том или ином портрете. Русалки и мифические персонажи на фризе в столовой, кажется, заворожили ее, так же как начищенные мечи и доспехи, и она внимательно осмотрела каждый, заложив руки за спину в явном подражании Роджеру. Потом мы отправились смотреть служебные постройки: большой амбар, один из самых больших в графстве, о чем я не преминула сообщить ей, конюшню и дом управляющего фермой. Разумеется, когда мы проходили через двор, мальчишки-конюхи и подмастерья кивали нам и желали хорошего дня, и я заметила в стойле серую кобылу с белым клинышком на носу, апатично жующую сено. – Тебе нравится в Рид-хаусе? – спросила я девочку, когда мы вернулись в дом. Дженнет изъявила желание посмотреть второй этаж, и после некоторого колебания я согласилась. Она снова пожала плечами. – Он не такой большой, как ваш. – Ну что ты, у Роджера и Кэтрин дом чудесный. Не сомневаюсь, что они хорошо заботятся о тебе. Меня удивляло, что Роджер настолько по-разному относится к девочке и к ее родным, беря на себя ответственность за ребенка и лишая свободы остальную семью. На лестнице Дженнет повернулась ко мне лицом. – А можно я буду жить здесь? – спросила она. Она держала одну руку на перилах, будто маленькая придворная дама. Я открыла и закрыла рот, обезоруженная ее прямотой. – Боюсь, это невозможно. Ты гостья Роджера. В ее напряженном взгляде не было ничего детского, и меня посетило весьма странное чувство, что я сказала не те слова и скоро об этом пожалею. Потом она развернулась на каблуках и продолжила подниматься по ступеням. После ее просьбы мне было неловко показывать ей пустые комнаты, предназначенные для гостей, которые никогда у нас не ночевали. – Моя мама часто приезжает навестить нас, – солгала я. – И родные Ричарда, которые живут в Йоркшире. У него много братьев и сестер, а у меня никого. Мы уже снова были на лестнице. – Кто это? – Девочка указала на семейный портрет Бартонов. – Это я с мамой. – Почему у тебя на руке птица? – Это мой питомец Сэмюэл. Он недолго прожил. Я держала его в клетке у себя в комнате. – А почему у твоей матушки нет птицы? – Она не заводит питомцев. – А у моей матушки есть собака. Я подумала о безобразной женщине Элизабет Девис, которую видела в лесу с Алисой, и коричневой дворняге, прошмыгнувшей мимо меня, и вспомнила о том, что Роджер говорил о фамильяре Элизабет. Конечно же, это чепуха – я видела животное собственными глазами, и в нем не было ровным счетом ничего дьявольского. Но женщина обернулась ко мне, когда собака подошла к ней… При воспоминании о ее глазах по моему телу побежали мурашки. – Как ее зовут? – поинтересовалась я. – Ядро. – Странное имя для собаки. А у тебя есть собака? – Нет, моя еще не появилась. Что за странное дитя! – А у меня есть большой пес по кличке Пак. Он где-то в доме, – сказала я. – Он разговаривает с тобой? – Нет, но мы друг друга понимаем. Дженнет кивнула. – У моей сестрицы тоже есть. А у бабули мальчик. – Мальчик? Ты хочешь сказать, сын? – Нет, мальчик. Его зовут Фэнси. У него черно-коричневая шкура, и иногда он приходит к нам, и они идут гулять. – А, ты о собаке. – Нет. Он мальчик. Бабуля знает его двадцать лет, и он никогда не растет. Я невольно уставилась на нее. – Ты говорила об этом Роджеру? – О да. Он очень интересуется моей семьей. Мы стояли в неловком молчании, глядя на мой портрет, потом Дженнет преодолела последние ступени, и я показала ей длинную галерею. День был ясный, пол только что натерли, и окна отражались в деревянных половицах, как небо в озере. Я почувствовала, что Дженнет заскучала, хотя ее взгляд продолжал ощупывать каждый шкаф, каждый стул, словно она была торговцем, оценивающим дом для продажи. Как только мы снова вышли на лестницу башни, она указала на мою комнату: – А что там? – Моя спальня. – Можно посмотреть? Я нервно засмеялась. – Не сегодня. – Там кто-то есть? – Нет. Помолчав, она кивнула и начала неспешно, как леди, спускаться. Мои ладони стали липкими от пота, и сердце в груди отбивало странный ритм. Если Алиса знакома с ее матерью, знакома ли Дженнет с Алисой? Я осознала, что не хочу выяснять это, поскольку у меня было беспричинное, отчетливое чувство, что Дженнет Девис опасна. Как бы смехотворно это ни звучало – ведь она только дитя. Я привела ее в зал, и она бросилась к Роджеру, как внучка. Они с Ричардом сидели за столом друг напротив друга, разложив бумаги, и Роджер выливал из графина в свой кубок остатки вина. – Тебе понравился дом, малышка? – спросил он. Дженнет кивнула. – Флитвуд, вы хорошеете с каждым днем. Я улыбнулась и кивнула. – Ричард, – продолжил он, – могу ли я побеспокоить вас просьбой дать нам с собой в дорогу немного еды? Мы отправляемся в Ланкастер. Не осталось ли немного того пирога с курятиной, который так хорошо печет ваша повариха? Мы бы сейчас не отказались и от корочки, верно? – Он подмигнул Дженнет, которая стояла позади его стула, как предупредительный слуга. – Флитвуд, распорядись, пожалуйста, на кухне, – сказал Ричард. – Конечно. Я сделала реверанс и снова пошла через комнаты, чувствуя холод, хотя повсюду горел огонь. Кухня была в той части дома, куда я редко захаживала. Вдоль всего помещения тянулся длинный низкий стол, местами засыпанный мукой, местами заставленный котелками. На полу стояли корзины с овощами, в открытой плите пылал огонь, согревая комнату. Над плитой каменными буквами в локоть высотой было выложено «Не трать лишнего – избежишь нужды» – напоминание, оставшееся от дяди Лоуренса. На раме окна, слегка покачиваясь, висел кролик. Кухарки встретили меня как обычно: бросили быстрый взгляд и тут же отвернулись. – Барбара? – окликнула я ширококостную повариху, которая стояла за столом, намазывая пироги яичным желтком. Она не видела, как я вошла, а мой слабый голос потонул в звоне и грохоте посуды, так что одной из молодых служанок пришлось подтолкнуть ее. Я передала приказ Ричарда, и повариха отправилась в кладовку за холстиной, чтобы завернуть пирог. На кухне, как обычно, кипела работа: многочисленные кухарки раскатывали тесто, рубили капусту, помешивали варево. Когда Барбара передала мне теплый сверток с пирогами и еще какой-то снедью, я на мгновение помедлила. Потом сказала: – Спасибо, что точно выполняете мои указания по поводу трав. Масло очень вкусное, а ромашковое молоко спасает меня от бессонницы. Красное лицо тронула мимолетная улыбка. – Всегда пожалуйста, мадам. Приятно видеть, что щеки у вас пополнели. Ваши травы почти закончились. Мне попросить Джеймса заказать еще? – Нет, – быстро ответила я. – Я скажу повитухе, чтобы принесла. Я снова поблагодарила ее и собралась уходить, но повариха спросила: – Мадам, это правда, что ведьмино отродье сегодня в Готорпе? – Если вы имеете в виду Дженнет Девис, то она гостья Роджера Ноуэлла. Несколько служанок поблизости навострили уши. – Даже видеть ее не хочу, – продолжила Барбара. – Поговаривают, она дочь дьявола. – Это все пустая болтовня. – Конечно, мадам знает, что делает, открывая дверь такому народцу, надеюсь только, она не принесет в этот дом проклятие. Вот сегодня утром, например, молоко скисло. А было-то свежее, только-только с фермы. Желая завершить разговор, я снова кивнула и уже почти ушла, как Барбара, повысив голос, окликнула меня у двери. – А эта ваша повитуха, она откуда? Уже нетерпеливо я ответила: – Из Колна. Уголки рта у Барбары опустились. – Никогда доселе ее не видела, а сестра-то у меня тоже повитуха. Вы бы поспрашивали у нас тут, может, кто из нас и посоветовал бы вам сведущую женщину. – Между прочим, это Алиса предложила добавлять в еду травы, и они очень мне помогают. Кончики ушей у меня горели, и я почувствовала, как щеки предательски покрываются румянцем. Разве прислуге подобает ставить под сомнение решение господ нанять кого-то? Разве пристало, чтобы они давали советы, кого приглашать и не приглашать в дом? Я приподняла сверток. – Спасибо. На пороге я запнулась, чем вызвала сдавленные смешки, волнами прокатившиеся по кухне. В большой зал я вошла разгоряченная и раздраженная, возникшая было у меня доброжелательность к прислуге скисла, как то молоко. Мужчины теперь стояли, разбирая бумаги. Дженнет присела на корточки у камина, заглядывая в его углы, – она бы свободно поместилась в очаге, как я в ее возрасте забиралась в камин в Бартоне. – Это список для Ника Баннистера, – сказал Роджер, вынимая скрепленный печатью документ из лежащей перед ним кипы бумаг и бросая его на стол. – У меня в Риде есть копия, но, пока я в отлучке, он наведается сюда, чтобы забрать его. Ричард кивнул, придвигая свиток к себе и кладя его в карман камзола. – Я оставлю это Джеймсу. – Не подходи близко к огню, Дженнет, – предупредил Роджер. – Это не игрушка для детей. Огонь для тушения мяса и сожжения еретиков. – И ведьм? – спросила девочка. – На родине его величества их бросают в костры. Я придерживаюсь точки зрения, что Англии надлежит следовать примеру шотландцев, но, к сожалению, здесь в наказание прибегают к веревке. Возможно, его величество еще можно убедить пересмотреть этот закон. А теперь нам пора отправляться в Ланкастер. Девочка подпрыгнула. – К матушке? Роджер бросил на меня взгляд, указывая на сверток с едой, и я пересекла комнату. – Твоя матушка все еще в трактире, а туда детям нельзя. Спасибо, Флитвуд. – А Элисон и бабуля? – Они тоже там. Ты скоро увидишь их в большом зале в замке, где будет много важных господ, которые станут задавать тебе вопросы про них. Ты ведь помнишь, как надо отвечать? Все как мы договаривались. Девочка кивнула, забирая у него холщовый сверток. Она отломила кусок пирога размером с кулак и засунула в рот. – Пузо у этой малышки больше, чем глаза. Ну, в путь. Ричард проводил их, и я посмотрела вслед Дженнет, быстро и бесшумно, как тень, скользящей по коридору по пятам мужчин. Когда я вернулась в свою комнату, Алиса спокойно сидела у окна и смотрела на холмы. – Извини, что задержала так надолго, – сказала я, закрывая за собой дверь. – Надеюсь, ты не опоздаешь из-за меня на работу в таверну? Она покачала головой. – Еще рано. Мне показалось, я слышала детский голос? Я облизала губы, размышляя. – Мой друг Роджер Ноуэлл привез девочку по имени Дженнет Девис. Ее семья ждет суда в Ланкастере, их обвиняют в колдовстве. Я наблюдала за ней – не выдаст ли она своего знакомства с обвиняемыми, – но ее лицо осталось бесстрастным и неподвижным. Еще немного подождав, я спросила напрямую: – Знаешь их? Она встала, огладила юбку и придвинула стул к стене. – Нет, – ответила она. – Не знаю. * * * Я потеряла счет ночам, когда Ричард спал в комнате рядом с моей, так что одинокие пробуждения сделались уже в порядке вещей. Благодаря разбрызганной по подушке лавандовой настойке Кошмар меня больше не посещал, и волосы перестали выпадать с такой тревожной скоростью. Мужа я нашла за завтраком в столовой и села напротив него, взяв себе меда, булочку и разламывая ее на куски. – Ричард, – сказала я, как только слуга вышел из комнаты. – В последнее время я чувствую себя лучше. Подумай, пожалуйста, о том, чтобы вернуться спать в нашу комнату. Несколько мгновений он продолжал читать корреспонденцию, потом поднял глаза. – Что ты говоришь? – Я говорю, что мне намного лучше и ночью я жду тебя в нашей комнате. Я здорова уже почти две недели. – Чудесные новости. Он продолжил читать и жевать, и стало ясно, что он не ответит. Тогда я вспомнила, что беспокоило меня в то утро. – Не могу найти свое рубиновое ожерелье, которое ты подарил мне на первую годовщину свадьбы. Теперь мне удалось привлечь его внимание. Он сложил письмо, которое читал, и сунул его под тарелку. – Правда? Где ты хранишь его? – В шкафу в гардеробе. Я искала его вчера вечером и сегодня утром, и, кажется, оно затерялось. Не помню, когда последний раз надевала его. Задумчивый взгляд серых глаз. – Твоя повитуха проводит у тебя много времени, не так ли? – Да, но она не стала бы брать его. – В самом деле? – небрежно бросил он. – У нее много своих драгоценностей? Я положила в рот крошечный кусочек хлеба и проглотила его. – Уверена, она не брала. Я ей доверяю. – Похоже, ты доверилась ей намного легче, чем мисс Фонбрейк. – Пойду еще поищу. Я отодвинула свою тарелку и вышла, не дожидаясь его возражений и стараясь унять глухие сомнения, будто иголками колющие мой мозг. В то утро я перевернула свои покои вверх дном и обшарила все гостевые комнаты и шкафы, от которых у меня были ключи. Самое ценное мое сокровище лежало под замком, а ключ я хранила в вазе на каминной полке в гардеробе – не самый надежный тайник. Остальные драгоценности были на месте – любимые опаловые кольца, бархотка с жемчугом, изумрудные серьги-подвески, подаренные матерью на тринадцатый день рождения. Разгоряченная и встревоженная, я спускалась в комнаты прислуги, чтобы спросить у горничных, не попадалось ли им недавно ожерелье, как вдруг услышала какую-то возню. На последнем повороте лестницы я чуть не столкнулась с Ричардом, налетевшим на меня с грозным видом. – Нашла? – строго спросил он. – Нет, я… – Это семейная реликвия, ожерелье принадлежало сестре моего отца, – закипая от злости, сказал он. – Он подарил мне его, когда тетя умерла. Это оскорбление его памяти. – Извини, – неуверенно произнесла я, но он покачал головой. Тут я заметила, что толпа слуг вытекает из дверей и направляется к большому залу, бросая на нас беспокойные взгляды. – Пойдем со мной; положим этому конец. Ричард взял меня за руку и потащил туда же, и я с тревогой обнаружила, что вся обслуга собралась под высоким потолком – пятнадцать или двадцать человек и вдобавок еще одна персона, которую я не ожидала увидеть. – Алиса! Она взглянула на меня, и на лице у нее отразилось смятение. В руках у девушки был перевязанный веревкой сверток: она принесла травы, как и обещала, узнав от меня, что на кухне запасы закончились. На щеках у нее горел румянец, а золотистые волосы вокруг лица растрепались больше обычного, как будто она бежала. Ричард оставил меня и стал подниматься по узкой лестнице на галерею менестрелей. Он явно намеревался произнести речь. – Моя жена поставила меня в известность о пропаже ценного рубинового ожерелья, – заявил он. – Подобное впервые происходит в Готорпе, и мне не хотелось бы допускать, что кому-то из вас известно его местонахождение, поскольку я знаю всех вас как преданных слуг. Я смотрела на мужа, подмышки чесались от пота, и я чувствовала, что на меня устремлены несколько пар глаз. – Возможно, что ожерелье просто переложили, но мадам Шаттлуорт заверила меня, что осмотрела все обычные места. Это ожерелье было подарено моему отцу, – продолжил Ричард, и голос его смягчился, сменив суровость на увещевание, что всегда заставляло слуг растаять. – Для меня очень важно, чтобы мы нашли его. Я попрошу горничных провести тщательный осмотр комнат, а всех остальных поискать у себя. Я хочу, чтобы завтра в это же время ожерелье принесли мне. Если это произойдет, я не стану задавать вопросов. Несколько слуг, услышав это, выпрямились – только сейчас я заметила, что Ричард пригласил даже конюхов и кучера, и раздраженно подумала, что с тем же успехом можно было позвать и батраков с фермы. Потом кто-то поднял руку: это была Сара, одна из горничных понаглее, всегда норовившая снискать одобрение Ричарда. Между прочим, я не сомневаюсь – она получала удовольствие от мысли, что он спит один, и, возможно, даже воображала, как проберется к нему без туфель, в одних чулках, ночью. – Сара? – кивнул Ричард, давая ей разрешение сказать. – Спору нет, каждый из нас, слуг, готов тотчас же принести найденное вам или госпоже, – стала лебезить она перед хозяином. – Как-никак, мы работаем здесь уже давно. Так может быть, вам стоит обратить внимание на тех, кто появился у нас недавно? По толпе прошла волна заинтересованного шепота – всех отчасти удивила, отчасти позабавила ее лаконичность. – Почему ты так говоришь, Сара? Желаешь о чем-то сообщить? Тон Ричарда приглашал к откровенности. Я представила их наедине, но тут же вытеснила из головы эти мысли. Мой муж был хорошим дельцом, искусно умеющим заключать выгодные для него сделки. Но не прохвостом. Я взглянула на Алису, которая переминалась с ноги на ногу. Она смотрела не на Ричарда, а буравила взглядом Сару. Щеки у нее пылали. – Я хочу только сказать, – щебетала Сара своим писклявым голосом с сильным акцентом, – может, это вовсе не совпадение, что в доме появилась новенькая, и на́ тебе – ожерелье госпожи пропало. Две-три стоявшие рядом с ней девушки оскалили зубы, не скрывая ликования. – Вот чертовка! – пробормотал пожилой голос у меня за спиной. – Спасибо, Сара, этого достаточно. Хотя не стоит швыряться безосновательными обвинениями, я по преимуществу доверяю преданности своего персонала. Однако некоторые могут более убедительно доказать свою верность. – Кажется, он посмотрел на Алису? Ричард направился к лестнице. – На сем я вас оставлю. Помните: завтра в полдень ожерелье должно вернуться к госпоже. И это не просьба. Когда в зале поднялся гомон голосов и слуги высыпали наружу, я подошла к Алисе и взяла ее за руку. – Поднимешься? Она выдернула руку. – Вряд ли. Девушка сунула мне сверток. Он благоухал лавандой и другими травами, но сейчас от крепкого смешанного запаха меня затошнило. – Почему? – Я принесла то, что вы просили. Не вижу, что еще мне здесь делать. – Тогда пройдемте в гостиную. Я попрошу, чтобы с кухни принесли что-ни… – Нет, спасибо. Мне нужно идти в «Челнок». – В ее голосе не осталось никакой мягкости. В зале теперь было тихо, лишь последние шаги скрипели в коридорах. Предки Ричарда внимательно наблюдали за нами со стен. – Надеюсь, ты не думаешь, будто я подозреваю тебя в воровстве. – Я пыталась обратить свои слова в шутку, но они прозвучали как мольба. – У вас красивые украшения, но вряд ли мне они подойдут. Сдается мне, вы больше не нуждаетесь в моих услугах? – Как же это? Алиса, нет, ты не можешь уйти. Я знаю, что ты ничего не крала. Так ли это? Помню, как, пустив мне кровь, она задернула полог. Как через час после того, как я оставила ее, она задумчиво сидела у окна в моей комнате с прямой спиной и сосредоточенным лицом, словно позировала для портрета. И еще глубже засела другая мысль: куда она дела кровь? Ее натекла целая миска, а когда Ричард потребовал, чтобы его впустили, она вдруг исчезла. Девушка выплеснула ее в огонь? Я не слышала шипения, не чувствовала запаха запекающейся крови. Но сейчас не время было задумываться – Алиса смотрела на меня, и я знала, что лицо выдает мои сомнения. – Я ухожу, – холодно произнесла она. – Не могу работать там, где мне не доверяют. И не успела я и пошевелиться, как она ускользнула в коридор. Когда я вышла следом за ней, девушка была уже у входной двери, распахнула ее и слетела вниз по крыльцу, едва увернувшись от столкновения с всадником, слезавшим с коня. – Мадам Шаттлуорт! – воскликнул Ник Баннистер, поворачиваясь, чтобы проводить взглядом узкую фигуру Алисы. – Мистер Баннистер, – удалось мне выговорить, выровняв дыхание. Казалось, я разваливаюсь на части; случилось нечто ужасное, и я не могла вообразить, как это исправить. И все из-за дурацкого ожерелья, которое ничего для меня не значит! – Вы выглядите так, словно вас насмерть перепугали. Кто эта женщина? Судья нерешительно приблизился ко мне и взял морщинистой рукой за локоть, задев порез на руке. От его прикосновения ранку защипало, и я отстранилась, невнятно пробормотав извинения. Всего за несколько дней ранка почти затянулась, превратившись в аккуратный шрам в форме полумесяца. Теперь я видела лишь прыгающий белый чепец Алисы, удалявшийся в сторону леса. Как обычно, она пошла не по дороге между служебными постройками, а через лужайку прямо к опушке. – Мадам, вы хорошо себя чувствуете? Я вздохнула и ощутила, как студеный ветер забрался мне под платье. Живот сдавливался корсетом; скоро я уже не смогу носить его. – Да, спасибо, мистер Баннистер. Вы приехали повидать Ричарда? – Если только он свободен. Я должен забрать письмо, которое Роджер оставил, когда навещал вас последний раз. – Да, знаю. Я найду его вам. Я слышала, как Ричард говорил, что оставит письмо у Джеймса, но не собиралась посылать за мужем, не хотела даже видеть его. Ник прошел за мной в дом, и я велела проходившему мимо слуге позаботиться о его лошади. Кабинет Джеймса был всего в нескольких шагах от входной двери, а сам он уехал на весь день с судебным приставом. Словно почуяв, что я расстроена, Пак подошел и сунул влажный нос мне в руку. – Извините, мистер Баннистер, что именно мы ищем? – Возможно, мистер Шаттлуорт знает, где оно находится… – Нет. Я сама найду, – с неожиданной резкостью произнесла я. – Ричард на сегодня сделал достаточно. Я толкнула дверь и подошла к большому столу, стоявшему посередине комнаты. Джеймс поддерживал порядок, на столе стоял лишь горшочек с перьями, бутылочка чернил и аккуратная стопка пергамента. Позади кожаного кресла находилась полка с переплетенными конторскими книгами за двадцать лет; самые ранние относились к тому времени, когда отец Ричарда начал вести записи расходов и доходов семьи Шаттлуорт. Я перебрала стопки писем, разложенных и сгруппированных по неизвестному признаку, помня, как Джеймс принес мне тщательно отобранную корреспонденцию по поводу моей прерванной беременности. В душе у меня пылала ярость по новой причине: мало того что Ричард счел неблагоразумным сообщить мне о моей предстоящей смерти, так теперь он удалил из дома единственного человека, которому я могла доверить свое спасение. Я вдруг осознала, что меня колотит, и горячие слезы затуманили взгляд. Я шмыгнула носом, и Ник Баннистер откашлялся. – Какой у вас милый зверь, мадам, – произнес он. Я вытерла глаза и, еще раз осмотрев полки, нашла то, что искала: запечатанное воском письмо с гербом Ноуэлла. Перевернув его, обнаружила имя Ника Баннистера, написанное округлым почерком Роджера, и вручила его пообтрепавшемуся старику, который гладил мою собаку. – Благодарю вас. – Он кивнул. Я видела, что смущаю его и он сконфуженно подбирает слова. – Уж какое неприятное дельце. – Что вы имеете в виду? – С этими ведьмами из Пендла. Хотя, полагаю, Роджер изведет их на корню. Сомневаюсь, что он когда-нибудь покинет королевскую службу. Я говорю ему: «Роджер, насладись этим последним триумфом и живи в свое удовольствие. Дай дорогу молодежи, таким как твой Ричард». Он, знаете ли, доверяет вашему мужу. Надеется, что когда-нибудь тот продолжит его дело, станет мировым судьей. – Да, – бесцветным голосом произнесла я. – Роджер не бросает начатое на середине – он не удовлетворился тем, чтобы отдать всю семью под суд, нет. Он желает вернуть славные дни, жаждет увидеть свое имя в лондонских листках. Готов поклясться, он домогается рыцарского звания. При дворе он уже известен, но ему этого мало. Ну, вы знаете его не хуже меня. Я думала о том, далеко ли ушла Алиса, добралась ли она уже до таверны. Может, нужно было пойти за ней? Ник продолжал: – «Лучше переловить их всех», – сказал я. Никакого вреда не будет, если допросить их. – Кого? Получилось чрезвычайно грубо, но я хотела, чтобы Ник закончил свой монолог и уехал, дал мне подумать, что делать. Может быть, в ближайшие месяцы, пока мне предстоит толстеть, Алиса остынет и я сумею убедить ее вернуться? – Шабаш ведьм в Малкин-тауэр. Он обнаружил там сущее змеиное гнездо. Не только Девисы, но и их друзья, те, что толковали об убийстве Томаса Листера и подрыве крепости. В этом списке несколько местных жителей; несомненно, это вызовет в окрестностях скандал. Кто бы мог представить, как развернулся дьявол в этом сыром маленьком уголке земли. Причем в Великую пятницу – ха! Им это с рук не сойдет, не те сейчас времена. – У вас там список? – Я кивнула на бумагу в его руке – нечто в его словах вызвало мое любопытство. – Что там сказано? Заметив мой интерес, он вздохнул с облегчением и попросил нож, который нашелся у Джеймса в верхнем ящике стола. Ник раскрыл свиток Роджера, развернул его и вытянул в руке, чтобы зачитать вслух. – «Дженнет и Джеймс Девис показали, что после оргии они уехали на белых жеребятах, и Дженнет Престон велела им явиться в ее дом в Гисберне на следующее сборище через год. Престон привела на вечеринку своего фамильяра – белого жеребенка с коричневым пятном на морде». Сердце бешено заколотилось у меня в груди. – А другие люди на собрании в Великую пятницу – кто они были? Целую вечность пожилой судья, сощурив мутные глаза, отыскивал имена. – Давайте посмотрим… ах, да, вот здесь: «Жена Хью Харгривза из Барли; жена Кристофера Балкока из Мосс-Энда и ее сын Джон; мать Майлза Наттера; некая Копуша из Колна; и некая Алиса Грей, оттуда же». Глава 9 Таверна «Челнок в руке» стояла недалеко от реки, у развилки, где дорога раздваивалась, уходя на север и на запад. Я проезжала мимо заведения прежде много раз, но никогда не удостаивала его вниманием. Привязывая коня во дворе, я догадалась, что название происходит, безусловно, от герба Шаттлуортов, на котором изображен щит с тремя челноками и устремившаяся вверх рука, держащая четвертый. Тот же самый символ был вырезан на деревянной вывеске с одной стороны низкого здания. Когда я переступила через порог, в таверне воцарилась тишина и, казалось, сотня пар глаз остановилась на мне, хотя я была в своем самом скромном наряде: в черном шерстяном плаще и простой черной шляпе с золотой лентой. Помещение было маленьким и с низкими потолками. Мужчины с грубыми, ничего не выражающими лицами группками сидели вокруг каких-то низких табуретов со стоящими на них кувшинами. Человек с багровым лицом за перегородкой, напоминающей дверцу стойла, молча ждал, вероятно решив, что я забрела в таверну по ошибке. Я подошла к нему и сказала: – Мне надо поговорить с Алисой. Он раскрыл рот, обнажив гнилые зубы. – Алиса… – Алиса Грей, – прошептала я. – Она здесь? Он молча кивнул. – Я позову ее, мадам. Может, желаете уединиться с ней в тихом месте? – Спасибо. Я прошла за ним за занавеску, и он провел меня по узкому, тускло освещенному коридору в пустой обеденный зал. Было холодно, огонь нигде не горел, и пахло противно, как на пивоварне в Готорпе. Я закуталась в плащ и подошла к окну, выходившему во двор, где мужчины закатывали бочки в амбар. Бочки были знакомые – из нашего дома, с гербом Шаттлуортов на боку. Хлопнула дверь, и шаги в коридоре заставили меня вздрогнуть. – Не приходи больше сюда! – громко воскликнул кто-то. Я не сразу узнала голос Алисы. Положив руку на живот, я подошла к порогу, чтобы выглянуть наружу. В конце коридора я увидела молодого брюнета, чья грязная рубашка и протертые до дыр брюки не умаляли его привлекательности. С черными волосами, загорелой кожей и красивыми темными глазами, он выглядел иностранцем, напоминая пирата или принца. Алиса стояла спиной ко мне, уперев руки в бока. – Думаешь, ты можешь просто бросить меня? – требовательно спросил мужчина. – Такого пропойцу? В самом деле, с чего бы это? Иди домой. – Мне нечего там делать. Теперь нечего. Лицо у него сморщилось, и он, казалось, вот-вот заплачет. Увидев это, Алиса ссутулилась и обхватила себя за плечи, как тогда в лесу. Я отшатнулась от двери из страха, что они меня увидят. Потом Алиса заговорила взволнованным голосом: – Мы должны это прекратить. – Легко тебе говорить, у тебя есть работа и… новое место. – Уходи прочь. Он прижался лицом к ее щеке, и его темные глаза засияли. – Я могу подпортить твое доброе имя, если захочу. Могу порассказать кое-что… Люди задают вопросы. – Оставь меня! – пронзительно крикнула Алиса, и у меня по коже побежали мурашки. – Не смей больше приходить. Бросив на нее последний испепеляющий взгляд, мужчина шаткой походкой проковылял по коридору мимо меня и вышел во двор. Пахнул явственный дух эля. Я сделала несколько нерешительных шагов туда, где спиной ко мне, все еще обхватив себя руками, стояла девушка. – Алиса? Она резко обернула ко мне мертвенно-бледное лицо. В широко распахнутых глазах застыл страх – он был еще сильнее, чем днем в зале нашего дома, полном слуг. – Флитвуд. Что вы здесь делаете? Я взяла ее за руку и отвела в комнату. – Нас здесь не услышат? – Кто? – Кто угодно. Алиса помотала головой, и я затворила дверь. – Кто это был? – дрожащим шепотом спросила я. Она тряхнула головой. – Никто. Если вы по поводу ожерелья… – Нет, забудь о нем. Алиса, сразу после того, как ты ушла, я прочитала письмо от Роджера Ноуэлла к Нику Баннистеру. Знаешь кого-нибудь из них? Она снова покачала головой, и лицо ее было столь открытым и растерянным, что я ни на миг не усомнилась в ее правдивости. – Зато Роджеру о тебе известно, или будет известно. Алиса, откуда ты знаешь Девисов? Алиса пошатнулась, как подрубленное дерево, и ей пришлось вцепиться в спинку стула. – Откуда ты их знаешь, Алиса? Откуда? – Я их не знаю. – Что же ты делала у них в Великую пятницу? Их обвиняют в колдовстве, Алиса. Бабушку, мать, Элисон… Младшая дочь, Дженнет, живет у Роджера и рассказывает ему все. Ее взгляд метался по комнате. – Я… – Алиса, ты должна понять: твое имя в списке – списке, который находится в руках у очень влиятельного человека, вершащего здесь правосудие. Тебя арестуют и почти наверняка вменят тебе колдовство. От ее лица отлила кровь. Я подумала, что она может упасть, и бросилась к ней, взяла за руки и осторожно усадила на стул. – Я… Меня арестуют? И вменят… А что это значит? Я нервно вздохнула. – Это значит, тебя будут судить. Великий пост закончился, стало быть, летом. – Суд, – прошептала она. – Но ведьм вешают. – Чаще всего – да. – Я присела перед ней и взяла ее руку в свою. – Но пока тебя не арестовали, есть еще время разубедить Роджера. Алиса, ты должна рассказать, что делала у Девисов в Малкин-тауэр. Я могу помочь, и Ричард тоже. Все еще цепенея от потрясения, она едва заметно с недоверием покачала головой. Потом стиснула кулаки и сунула их под мышки, сделавшись меньше. – Кто назвал им мое имя? Элизабет Девис? – Ее дочь Дженнет, я думаю. Что привело тебя туда, Алиса? Скажи мне, а я смогу убедить Роджера, что это ошибка. В коридоре послышались шаги. Сердце у меня застучало в такт с ними, пока они не стихли, и Алиса, испугавшись, быстро подняла глаза. – Это ведь ошибка? – спросила я. Прошла, казалось, целая вечность, и наконец девушка выпрямилась и заправила выбившиеся волосы в чепец. На лице с широким ртом застыла печальная гримаса. – Я не знаю этих людей, – сказала она. – Алиса, пойми: раз ты была там, судьи решат, что знаешь. И признают тебя ведьмой. Она до крови закусила губу. Розовый кончик языка высунулся, подобно змейке, чтобы слизнуть красную капельку. – Доверься мне. Я расскажу обо всем Ричарду, и вместе мы пойдем к Роджеру и убедим его, что он совершил ошибку. Но она не смотрела на меня, ее взгляд был где-то далеко. Потом она проговорила: – Нет. Я ему не доверяю. И вам не стоит. – Кому? Роджеру? Она закрыла глаза и потерла их, словно внезапно почувствовала безмерную усталость. – Ричарду? – спросила я. Она не открывала рта. – Я не должна доверять Ричарду? Своему мужу? – Я встала, но из-за маленького роста была всего на голову выше нее сидящей. – Это из-за того, что он сказал про ожерелье? Я уверена, он знает, что ты его не брала. Он просто разозлился. Вдруг я затрепетала и поняла, что это от страха. Мне хотелось отвести руки Алисы от лица и заставить ее взглянуть на меня. – Ты, кажется, не осознаешь, что тебе грозит. – Голос у меня дрожал от волнения. – Роджер начал охоту на ведьм. Он собирает женщин, как карты за столом. Я пришла предупредить и предложить помощь. Конечно, если тебе нужна помощь, а я думаю, что нужна. И я бы посоветовала пока держаться подальше от Колна. – Но там мой дом. – И именно поэтому там тебя и будут искать. Поживи у подруги или у родственников. Роджер и Ричард уже знают, как тебя зовут. Скоро они поймут, что ты та самая Алиса из списка Роджера. – Почему они тогда не вломились в дверь, чтобы арестовать меня? – Потому что они еще не знают, кто ты, а я не стану им подсказывать. При этих словах она издала звук, похожий на усмешку. Я потянулась к ручке двери. – Я вернусь домой, объясню все Ричарду, и он поедет к Роджеру. – Вы боготворите своего мужа. – Ее чистый голос прозвенел в холодной пустой комнате. – Конечно. Что ты хочешь этим сказать? – Не просите его ни о чем. – Почему? – Горячая ярость снова забурлила во мне. – Разве ты не понимаешь, каким влиянием он обладает? Хочешь сказать, тебе не нужна наша помощь? Что как-нибудь сама выпутаешься? Алиса, на кону твоя жизнь. Насколько я знаю Роджера, он не ударит в грязь лицом перед Лондоном. Он составил список людей, которых нужно арестовать, и твое имя в этом списке. Что еще тебе не понятно? Алиса снова опустила голову на руки. Она словно постарела на десять лет. – Алиса, ты слышишь меня? Ты мне не веришь? – Вам я верю, – ответила она. Это была маленькая победа, и, несмотря на мой гнев, ее слова запели у меня в груди. Мне еще никто такого не говорил, да и потребности в этом я не испытывала. – Но Ричарду нет? Отчего? Она очень медленно повернула ко мне лицо и произнесла: – Конторская книга. – Что? – Конторская книга, которую ведет ваш управляющий. Вы сказали, туда заносится все, что покупается, и все, что увозят из Готорпа. Верно? Я озадаченно кивнула. – Загляните туда. – Но… Откуда тебе знать, что там написано? Ты же не умеешь читать. В ее больших янтарных глазах я увидела необъяснимое сострадание. – Не надо уметь читать, чтобы видеть очевидное. * * * Я направилась прямиком в кабинет Джеймса и сняла с полки толстую конторскую книгу, переплетенную в телячью кожу. Хотя в очаге горел огонь, у меня стучали зубы от холода. Аккуратным почерком Джеймса в книге записан перечень всего купленного и проданного: Март: девять центнеров солода; бочка хереса; три больших соленых налима доставлены Томасу Йейту в Лондон… И что мне искать? Апрель: Майкл Торп в Колн с беконом; полугодовая рента за Айтенхилл-парк; пересылка ружья из Лондона. Может, Алиса намекала на ружье? Ну и что, я о нем знаю. Мистеру Уильяму Андертону за доставку разрешения на брак из Йорка. Здесь я остановилась, мой палец замер на месте. Зачем кому-то Готорпе понадобилось разрешение на брак? Насколько я знаю, никаких помолвок не предвиделось. И тут на глаза попалось слово, настолько мне известное, что я его совсем не замечала: Душистое мыло в Бартон. Уголь из шахты в Падихеме в Бартон. Курицы, купленные в Клитеро, в Бартон. Бартон. Бартон. Это было мое имя и мой дом. Но там никто не жил; дом пустовал с тех пор, как мы с матерью уехали оттуда четыре года назад. – Мадам, вот вы где. – В дверях стоял Джеймс, его обычно невозмутимое лице было встревожено. – Вы что-то хотели? – Нет, Джеймс, спасибо. Я захлопнула книгу и в смущении обошла стол. Но когда я проходила мимо управляющего в коридор, ярость внезапно снова охватила меня: что плохого в том, чтобы заглянуть в собственную конторскую книгу? Почему меня не может волновать, как распоряжаются имуществом, которое я принесла в семью? Но что-то подсказывало мне: следует быть осторожной. Покидая Алису в той сырой комнатушке в таверне, я тоже сказала ей на прощание несколько слов. – Куда ты пойдешь? – спросила я. Она только пожала плечами и уставилась в холодный очаг. Я была слишком поглощена своими мыслями, чтобы предложить ей помощь, и проскакала короткую дорогу домой в тумане собственного смятения. – Хозяин искал вас, – сказал Джеймс. Я с тревогой заметила, что он был не просто озабочен, но очень бледен и угрюм. – Что-нибудь случилось? – Одна из служанок внезапно слегла: Сара, горничная. Мистер Шаттлуорт попросил меня послать за доктором. – Разумеется. А что с ней? – Она жаловалась на головную боль, а сейчас у нее лихорадка. Она бредит и просит позвать матушку. – Так пошлите за ее матерью. Или ее можно отослать домой? – Думаю, это будет лучше всего, как только доктор осмотрит ее. На случай, если хворь заразная. Я нахмурилась. В голове у меня крутилось слишком много: отправляемые в Бартон продукты, внезапно занемогшие слуги, и связь Алисы с Девисами, и рубиновое ожерелье. За сегодняшний день произошло больше событий, чем за весь год. – Утром она казалась здоровой, – вслух подумала я, вспомнив, как Сара говорила в зале, когда Ричард собрал слуг. Потом мне пришли на память розовые щеки и тяжелый взгляд Алисы, и сердце у меня упало. Я принялась молча молиться, чтобы потливая горячка или другой смертельный недуг не пришли в этот дом. В коридоре было темно, а в кабинете Джеймса уютно и тепло. Мне не хотелось отправляться в путешествие длиной в двадцать миль, но что еще мне оставалось делать? – Джеймс, прошу вас выполнить две мои просьбы: прикажите оседлать мою лошадь и передайте Ричарду кое-что от меня. – Хозяин должен вернуться с минуты на минуту… – Передайте ему: я еду в Колн, где сниму комнату в таверне на одну или две ночи и попытаюсь убедить Алису вернуться и быть моей повитухой. Он посмотрел на меня с изумлением. – Но, мадам… – По моему мнению, Ричард повел себя в поисках ожерелья неподобающим образом. Он унизил наших преданных слуг. Вы сами это видели. Но, разумеется, вы об этом умолчите. Боюсь, из-за его поведения я лишусь искусной повитухи, которой доверяю и которая мне очень нравится, а других я больше не допущу принимать моего ребенка. Скажите ему что пожелаете. Подлинная причина, Джеймс, в том, что для меня невыносимо смотреть на грубое обращение моего мужа с прислугой. Вы все преданы нам, я вас ценю, и надеюсь, вы не станете думать о нем худо из-за этого. Вот почему я не могу оставаться в Готорпе – потому что расстроена. Пожалуйста, попросите его не ехать за мной, а утром я вернусь. Мгновение поколебавшись, Джеймс учтиво склонил голову. – Хорошо, мадам. Я повернулась к двери и потом, словно только что вспомнила об этом, полуобернулась, уповая на то, что мое скрытое тенью лицо не выдаст моих чувств. – Ах да, Джеймс, как обстоят дела в Бартоне? Все в порядке? Лицо его тут же вытянулось и посерело. Большего мне и не требовалось. Он несколько раз открыл и закрыл рот, будто умирающая рыба, а я тем временем спокойно ждала. – Желаете, чтобы вам что-то привезли оттуда, мадам? Дом пустует уже… – Четыре года, верно? Кадык у него задергался, когда он проглатывал слова. – Да, так и есть. – Прекрасно. Я возьму свой плащ. * * * Я прибыла вскоре после наступления темноты. Луны не было, только облака, поэтому вокруг сгустилась темнота, но я разглядела маячивший вдалеке громоздкий силуэт дома и теплый свет, приветливо мерцавший в комнате на первом этаже. Я ни за что не желала сюда возвращаться. Не хотела видеть спальню, которую делила с матерью. Гостиную, где в одночасье закончилось мое детство. Скрипучую лестницу, высокие холодные потолки и пустую клетку, в которой однажды зимним утром нашла Сэмюэла мертвым после того, как его оставили слишком близко к огню. Я спешилась около дома, когда шорох – или, вернее, чье-то присутствие – заставил меня повернуть голову, и что-то очень низкое и тщедушное прошмыгнуло по траве справа от меня. Это была не более чем шелковистая тень, но она остановилась, похожий на кисть хвост торчал позади: лиса. Она замерла неподвижно, как статуя, мы уставились друг на друга, и по коже у меня пробежал озноб. Но животное прыснуло в сторону и исчезло во мраке, а я продолжила путь к крыльцу одна, споткнулась на ступенях и прокляла грубые паттены, защищающие мои туфельки. Я скинула их, и они загремели по ступеням к земле. Дверь открылась без сопротивления, в холле было темно, факелы не горели, и знакомый старый холодок обласкал меня уже на пороге. – Есть кто-нибудь? – окликнула я. Я не могла – не осмеливалась – предполагать, кто сидел в комнате, известной мне как большой зал. В худшем случае это мог быть бродяга – или в лучшем? Почти бесшумно, слыша лишь свое рваное дыхание и стук крови в ушах, я вслепую ступала в темноте, вытянув вперед руки и ощупывая стены – туда, где находилась дверь в большой зал, – стараясь отогнать жутковатую мысль о том, что могу коснуться лица незнакомца, притаившегося во мраке. Нашарив дверную ручку, я потянула за нее. Глазам моим предстала мягко освещенная сцена. На стенах горели канделябры, свет отражался в зеркале над камином и освещал комнату, снова отражаясь от подсвечников. У большого камина шириной десять футов – в детстве я заходила туда и пачкала туфельки, и меня ругали, – сидела женщина. Подходя к ней, я чувствовала, будто парю во сне, ибо она не становилась ближе. Женщина заметила меня и встала. На несколько лет старше меня, темноволосая голова непокрыта. Она казалась испуганной, и я не сразу догадалась почему, а когда поняла, мое сердце затрепетало и остановилось. Шум в коридоре ничуть меня не напугал, поэтому, когда там появился Джеймс, задыхающийся и вспотевший после скачки верхом из Готорпа, я едва обратила на него внимание. Мой взгляд был прикован к стоящей передо мной женщине, поскольку ее накидка распахнулась, когда она поднялась. Живот у нее был таким же круглым, как и мой. Пол покосился. Каменные плиты поспешили поприветствовать меня как свою бывшую хозяйку, и я была благодарна за их объятия, когда тело рухнуло и весь мой мир вместе с ним.