Читаем Факел онлайн бесплатно

Это повесть о жизни Гиппократа, врача и целителя, повесть о том, что, быть может, произошло как-то весной две тысячи четыреста лет назад. Многое осталось таким же, каким было в те дни, когда Гиппократ был молод, а Дафна приехала на остров Кос. Небо и ветер, щебет птиц и ропот прибоя — они не изменились. И человеческий мозг был тогда таким же могучим, как и теперь, а врачи сталкивались в своей работе с теми же трудностями, что и мы в наши дни.

Век, когда жил Гиппократ, был золотым веком античной Греции. Когда он начал изучать тайны природы, он словно зажег во мраке факел и поднял его как мог выше, чтобы те, кто старается облегчать страдания больных, научились наконец делать это не вслепую, научились находить связь между причиной и следствием.

Первое четкое изложение научного метода — метода, который создал современную медицину и естественные науки, — мы находим в «Гиппократовом сборнике». Век за веком входившие в него трактаты списывались и вновь переписывались и более двух тысяч лет служили миру учебником медицины. В наши дни Гиппократа называют «Отцом медицины», а «Клятва» Гиппократа и теперь остается основой морального кодекса практикующего врача.

Однако, несмотря на все это, история очень мало сообщает нам о самом Гиппократе, а о том, как был зажжен факел, нам не известно ничего. Мы не знаем правды о его жизни, но зато его имя запятнано сплетней — странной, невероятной и живучей, как зло. Только истина может навеки уничтожить эту ложь.

Но раз история сообщает так мало, а наши последние исследования открыли нам новые факты, можно надеяться, что картина, нарисованная в этом историческом романе, будет ясной и правдивой. И тогда человек, уже совсем затерявшийся в густых туманах времени, вновь оживет, и мы наконец увидим и поймем, как был зажжен факел.

Олимпия, жена Тимона, архонта[1] острова Коса, посмотрела на свое отражение в высоком бронзовом зеркале и принялась расчесывать гребнем один черный локон за другим. Она разговаривала сама с собой, а иногда улыбалась, пока не услышала шлепанье босых ног, доносившееся с внутреннего дворика. Шаги затихли перед ширмой, заменявшей дверь.

— Пришел Гиппократ.

Олимпия раздраженно махнула рукой и хмуро посмотрела на свое отражение. Рабыня повторила свои слова и, не услышав ответа, осторожно проскользнула мимо ширмы в комнату.

Олимпия следила за ней в зеркале.

— Как ты смеешь меня беспокоить?

— Ты велела, госпожа, сказать тебе, когда придет Гиппократ. Остальные врачи тоже здесь.

Олимпия ничего не ответила, и служанка, смущенно хихикнув, продолжала:

— Мы только-только успели помешать Пенелопе. Она уже собиралась влезть в ванну. А ведь старик Эней запретил ей купаться из-за падучей болезни.

Олимпия резко повернулась к ней.

— На моей дочери Пенелопе лежит проклятие богов. Ей никто не может помочь. — Голос у Олимпии был низкий и звучный, хрипловатый, как переливы флейты. — Мужу давно следовало бы это понять. Хоть к нам и приехал Эврифон, ему незачем было приглашать для консультации Гиппократа, да еще в такой день, как сегодня.

— Но ты же знаешь, — робко возразила служанка, — что Эней не сумел вылечить Пенелопу, а я слышала, как Тимон говорил, будто Гиппократ Косский и Эврифон Книдский — самые прославленные целители в Греции.

— Пусть так, но и они не властны над проклятием богов. Да и вообще Эврифон приехал к нам не лечить Пенелопу. Он привез свою дочь, чтобы она могла познакомиться с нашим сыном. Он приехал договориться о приданом и составить брачную запись. — Олимпия подняла с горячей жаровни металлический прут для завивки волос. — От Пенелопы с самого ее рождения мы видим одни неприятности!

Служанка подошла к ней и взяла прут за деревянную рукоятку, а Олимпия принялась накручивать на него длинную черную прядь.

Внезапно она опустила руки и спросила:

— А врачи пошли к Пенелопе?

— У нее Эврифон и Пиндар. Гиппократ сказал, что сперва поговорит с Энеем на террасе.

— Положи прут, — приказала Олимпия, внезапно на что-то решившись. — Сними с меня этот хитон… Осторожнее, не испорть прическу. Достань желтый и помоги мне надеть его.

Переодевшись, Олимпия быстро повернулась к зеркалу.

— Ты проводила дочь Эврифона в ее комнату на галерее?

— Да, я сделала все, что ты велела.

— Она и правда такая красавица, как рассказывал мой сын?

— Да… Но погляди сама! Вон она идёт по галерее.

Над ширмой, заслонявшей дверь, им была видна галерея по ту сторону дворика. Олимпия метнулась к ширме и подвинула ее так, чтобы они могли незаметно следить за происходящим.

По лестнице, ведущей на галерею, спускалась девушка в простом белом хитоне. Вдруг она остановилась, испуганная внезапным шумом крыльев. На плиты залитого солнцем дворика опустилась голубка. Через мгновение около нее уже кружил голубь, и зазвучала его весенняя брачная песня — «Р-рруу-р-рруу-рруу». Опершись о перила, девушка посмотрела в безоблачное голубое небо.

Тут Олимпия увидела, что во дворик через наружную дверь вошел какой-то человек в развевающемся синем плаще. Он стремительно пересек дворик и начал подниматься по лестнице. Незнакомец был молод, высок, широкоплеч. Его лицо окаймляла квадратная черная борода. Опустив голову, он о чем-то сосредоточенно думал, и взгляд его невидяще скользил по ступеням, пока вдруг не остановился на двух маленьких ножках, обутых в легкие сандалии. Тогда он удивленно поднял голову. Девушка засмеялась и посторонилась, давая ему дорогу. Голубой шарф выскользнул из ее руки и, плавно кружась, упал на плиты дворика. Чернобородый незнакомец сбежал с лестницы, чтобы поднять его, но девушка спустилась вслед за ним.

Подавая ей шарф, он сказал с улыбкой:

— Ты, наверное, дочь Эврифона?

— Да, — поблагодарив его, ответила она, и они расстались.

Он поднялся по лестнице и прошел через галерею, по-прежнему о чем-то размышляя.

Олимпия посмотрела на служанку.

— Кто это?

— Гиппократ.

— Я так и думала, — кивнула Олимпия. — И Дафна. Девушка, которую любит Клеомед, на которой он хочет жениться. Раз он этого хочет, он на ней женится. Все желания Клеомеда должны выполняться, ему ни в чем нельзя отказывать.

Она поставила ширму на место и повернулась к рабыне. Взгляд ее стал холодным и настороженным.

— Дафна уронила шарф нарочно. Мне это не нравится. Мне не нравится, что она встретилась с Гиппократом у нас в доме, еще не повидавшись с Клеомедом; Это плохое предзнаменование… Плохое предзнаменование, — повторила Олимпия, отворачиваясь от рабыни и говоря сама с собой. — А как я могу отвратить беду? Но я кое-что знаю об обычаях врачей. Гиппократ, как и его отец, наверное, связан клятвой не смотреть на жену больного, которого он лечит. А жена или невеста — какая разница? Мне нужно посоветоваться насчет Клеомеда, и вот если бы он…

Рабыня тем временем убрала жаровню на ее обычное место. Протянув руку за прутом для завивки волос, она оглянулась на хозяйку и обожглась. Прут зазвенел, покатившись по каменному полу. Олимпия вскрикнула и ударила рабыню.

— Как ты смеешь меня пугать! — И она принялась осыпать ее ударами, приходя во все большую ярость, пока та в ужасе не выбежала из комнаты. Тогда Олимпия застыла, невнятно бормоча что-то. Однако гнев ее скоро угас, она ненадолго задумалась и вдруг громко рассмеялась.

— Вот-вот! Значит, тогда Гиппократ не будет больше смотреть на Дафну. И, что еще важнее, с его помощью я верну себе былую власть над сыном. Да и разве можно знать заранее? Вдруг этот прославленный молодой асклепиад умеет лечить безумие, даже когда оно в роду? Вдруг он вылечит и моего сына, и его наставника, и меня — вдруг он вылечит нас всех троих?

Она выбежала за дверь и остановилась под колоннадой перистиля, обрамлявшей внутренний дворик и поддерживавшей галерею, на которую выходили все комнаты второго этажа. Плиты дворика заливало ослепительное весеннее солнце, но воздух был еще прохладно-бодрящим. Олимпия поглядела по сторонам, и прислушалась. Ее пальцы беспокойно перебирали завитые спиралью пряди: волос. Шафрановый хитон без рукавов был настолько длинен, что открывал только крашеные ногти ног да щиколотки.

Вдруг она быстро перебежала дворик и стремительно поднялась по лестнице на галерею. Ее ноги, обутые в мягкие сандалии, ступали совершенно беззвучно. Она подкралась к двери рукодельной — комнаты, где перед этим исчез Гиппократ, — заглянула внутрь и вошла.

В глубине была дверь в спальню Пенелопы. Ее закрывал тяжелый занавес. Рукодельная была пуста, все ткацкие станки отодвинуты к стенам: Олимпия распорядилась прекратить работу до отъезда гостей из Книда. Кругом было тихо, только с дворика доносилось нежное воркование голубей, от которого тишина казалась еще более глубокой. Если врачи в комнате ее дочери, то почему они не разговаривают и не двигаются?

И вдруг раздался какой-то новый звук. Олимпия посмотрела на занавес, но он не шелохнулся, и тогда она бесшумно, словно кошка, подкралась к двери и прислушалась, Она услышала долгий всхлипывающий стон, стук упавшего на пол тела и судорожные замедленные вздохи.

Олимпия сжала кулаки. Пенелопа! Опять за прежнее! Ненавистная девчонка!

Она прильнула к крохотной дырочке в занавесе — к дырочке, о существовании которой она, несомненно, знала и раньше. Она увидела рабыню, испуганно прижавшуюся к стене. Трое врачей молча смотрели на Пенелопу, которая билась на полу в судорогах. Лицо девушки было землистым, глаза закрыты, волосы растрепаны. Вдруг тело ее изогнулось, голова запрокинулась, ноги вытянулись, локти прижались к бокам, кулаки стиснулись. Она снова испустила всхлипывающий стон и медленно перекатилась на бок.

Служанка вскрикнула и бросилась к ней, но один из врачей жестом остановил ее. Веки Пенелопы непрерывно подергивались. Потом ее тело вдруг обмякло, и она замерла. Девушка, казалось, потеряла сознание, но как только ее веки перестали дергаться, она чуть-чуть приоткрыла их, и можно было заметить, что белки ее не заведены кверху, как у спящих.

Пиндар, младший и самый высокий из трех врачей, нагнулся и одернул ее сбившийся хитон. Девушка дышала теперь глубоко и свободно, и щеки под спутавшимися черными кудрями окрасились румянцем.

Гиппократ по-прежнему стоял в стороне, но Эврифон подошел к больной и присел возле нее на корточки.

— Ну, Эврифон, — сказал Гиппократ, — припадок, кажется, кончился. Ты видел достаточно, так каков же твой диагноз?

— Я хочу кое-что проверить, — ответил Эврифон, не оборачиваясь.

С этими словами он сильно прижал большим пальцем глазное яблоко больной. Девушка вздрогнула от боли и отдернула голову. Эврифон легко выпрямился.

Это был лысый костлявый человек лет пятидесяти с продолговатым непроницаемым лицом и аккуратно подстриженной бородкой. Держался он очень прямо и поправил плащ размеренным движением, с тем достоинством, какого можно было ожидать от прославленного целителя

— Да, я могу определить болезнь и предсказать ее течение. А выбор лечения я предоставлю тебе, — сказал он Гиппократу. — Пожалуй, нам будет удобнее побеседовать снаружи, — добавил он, взглянув на Пенелопу, все так же неподвижно лежавшую на полу.

Гиппократ помог служанке поднять Пенелопу и положить ее на кровать. Он провел ладонью по лбу девушки, а потом первым вышел из комнаты. Ни в рукодельной, ни на галерее никого не было, но Гиппократу показалось, что за одной из дверей мелькнул шафрановый хитон.

Трое врачей свернули в короткий коридор и очутились на наружном балконе, откуда был виден соседний Лес, возделанные поля и море внизу, и, пока они беседовали там, влажный ветер играл их плащами.

Гиппократ повернулся к Эврифону.

— Архонт в первый раз попросил меня осмотреть его дочь несколько дней назад. Но он упомянул, что ждет в гости тебя и твою дочь Дафну. И тогда я сказал, что хочу прежде посоветоваться с тобой, а потом уже сообщу ему свой диагноз. В Элладе есть много ученых целителей, но первые среди них — асклепиады Книда, а среди них первый — ты. Я счастлив, что могу обратиться к тебе за помощью.

Эврифон почесал короткую бороду большим пальцем. Лицо его по-прежнему оставалось непроницаемым, но глаза улыбались.

— Право, Гиппократ, мы не заслуживаем таких лестных похвал. Ты ведь тоже асклепиад, такой же потомок Асклепия, как и я, а к нам в Книд порой доходят слухи, что асклепиады вашего прославленного островка неодобрительно отзываются о том, как лечим мы, потому что мы, говорят они, лечим признаки болезни, а вы, коссцы, лечите самую болезнь.

Заметив, что Гиппократ хочет его перебить, Эврифон поднял руку и продолжал:

— Погоди. Посмотрим, заслуживаю ли я твоих похвал. Я назову тебе эту болезнь, объясню ее причины и скажу, как ее можно было бы вылечить. Ты видел, как я нажал пальцем на чувствительное место над гладом Пенелопы. Она вздрогнула от боли, и я убедился, что припадок, который мы видели, — это не эпилепсия, не священная болезнь. Иначе девушка не почувствовала бы никакой боли. Ведь после припадка прошло совсем немного времени.

Гиппократ кивнул, и Эврифон продолжал:

— Нет, она страдает болезнью, которую мы называем истерией. Мы называем ее так, потому что ее вызывают движения утробы, «хистэры», внутри тела. Я заметил, что болезнь эта чаще всего встречается у девушек, особенно у тех, которым давно пора замуж. Книд лежит недалеко от Персии, и многие персы приезжают из-за Карийских гор, ища у нас исцеления от своих недугов. Мы заметили, что болезнь эта поражает персидских женщин, чаще, чем греческих. Ты, наверное, слышал, что их царь приглашал Аминту лечить свою дочь. У нее тоже была истерия. Утроба с большей силой движется у девушек, и особенно в новолуние и полнолуние. — Теперь Эврифон говорил с уверенностью всеми признанного учителя, чьи слова редко подвергаются сомнению (пожалуй, слишком редко). — Я подробно описал эту болезнь в папирусе, который захватил с собой сюда. Больше об этом я пока говорить не буду.

Он потер руки, словно не сомневаясь, что узнать про эту болезнь больше, чем знает он, невозможно. Затем он прибавил:

— Упомяну также, что лучшее лечение в таких случаях — брак и рождение ребенка. — Он помолчал. — Отец Пенелопы все еще считает ее маленькой девочкой, но Афродита уже одарила ее юное тело теми таинственными чарами, которые покоряют мужчин. И конечно, многие отцы давно подумывают о том, чтобы попросить дочь Тимона в жены своим сыновьям. Ведь она принесет с собой большое приданое — очень, очень большое. Ее мать Олимпия была богата. Архонт же, удачливый судовладелец, еще умножил это богатство.

Пиндар все это время только слушал, как и подобает ученику. Эврифон бросил на него лукавый взгляд и, повернувшись к Гиппократу, сказал самым серьезным тоном:

— Обдумав этот случай, я полагаю, что лечение больной следует поручить Пиндару.

Молодой человек покраснел, и Гиппократ поспешил прийти ему на выручку: