Читаем Фадеев онлайн бесплатно

Автор выражает благодарность за предоставленные материалы Приморскому государственному объединенному музею им. В. К. Арсеньева (Владивосток) и его филиалу — Литературно-мемориальному музею А. А. Фадеева (Чугуевка).

В книге использованы фотографии Юрия Мальцева.

Фадеева сегодня читать не принято.

В советские времена его определили в классики, покрыв позолотой и перекормив им до отвращения. В перестроечные — объявили сталинским сатрапом с окровавленными руками. Потом сделали вид, что такого писателя вообще нет.

Такой писатель есть.

Помню это ощущение открытия: Фадеев — живой, а казалось, что уже давно нет.

В моей позднесоветской и раннепостсоветской школе его еще проходили. Потом я надолго забыл его, пока несколько лет назад не оказался в партизанских местах Приморья. В электронной книжке случайно (случайно ли?) оказался «Разгром», я открыл файл — и не смог оторваться, пока не дочитал до конца.

«Разгром» вдруг оказался живым, огнедышащим, кровоточащим. Как будто вулкан спал — и вот проснулся.

И — второе ощущение: Фадеев насквозь дальневосточен. Уехав в Москву на двадцатом году жизни, он до конца тосковал по Приморью, вспоминал в мельчайших подробностях свои здешние дороги и чувства, не раз пытался вернуться сюда. Житель Владивостока, я открывал для себя не только значимого, отзывающегося внутри писателя, но и земляка, ходившего когда-то теми же улицами, которыми хожу сегодня я. Возникло чувство, что кто-то прятал от меня Фадеева — друга, брата, близкого человека. И вот он нашелся.

Есть понятие «возвращенной литературы» — вал, хлынувший в конце 1980-х: эмигранты, диссиденты, зэки, люди андеграунда… Но есть и другая литература — невозвращенная. Ее никогда не запрещали (может, и зря, ибо запрет — лучшая реклама). Напротив, насаждали, как Хрущев кукурузу, пока не оказалось, что никому эта литература не нужна. Что ее можно забыть, отменить, словно ее и не было. Советский «Титаник» стал Атлантидой, к которой долго никто не хотел нырять. Решили, что в трюмах его не золото, а так — закаленная непонятно для чего сталь и прочая черная металлургия, не понимая, что это и есть настоящее золото. Нам стало не до Фадеева — и вообще ни до кого. Вместе с водой мы выплеснули чудесного ребенка, даже не заметив этого. С условным и безусловным Фадеевым нам стало «всё понятно». Когда-то «не читал, но осуждаю» говорили о тех, кого считали антисоветчиками, теперь — о Фадееве. Мы сами отобрали его у себя. И не только его, конечно.

В советское время о Фадееве выходило немало трудов, была и непременная биография в серии «ЖЗЛ». Жизнь его изучена порой до дней и часов. Белых пятен и загадочных провалов, как у многих его современников и коллег, в жизни Фадеева нет (другое дело, что до полярности разнятся интерпретации одних и тех же фактов).

Но сегодня написанного о Фадееве все равно недостаточно.

Старые и новые книги о нем — тот случай, когда «оба хуже».

В мемуарах советского периода о многом умалчивали. Советское официозное (а другого не было) представление о Фадееве грешило однобокостью, поверхностностью, нередко просто глупостью. Да и написаны советские работы о Фадееве таким языком, что скулы сводит: «Путями художественного новаторства», «Большие задачи — высокие требования», «Сила коллектива», «Торжество социалистического идеала», «На пороге коммунизма». Вот типичные изречения советских литературоведов о Фадееве: «Он выводит на чистую воду Мечика, человека глубоко индивидуалистического мелкобуржуазного склада души». Или: «Глубоко понятая и прочувствованная партийность — вот то внутреннее качество, которое свойственно роману „Разгром“». Или: «Фадеев во всем своем творчестве являет пример подлинной народности и партийности»…

Что до фадеевистики перестроечного и послесоветского времени, то здесь часты выдумки, художественный и нехудожественный вымысел, прямые наветы или по меньшей мере досадные неточности. Это относится даже к добросовестным авторам, не говоря уже о людях с воспаленной фантазией. Да и новой целостной биографии писателя в послесоветское время не создано — в силу его как бы ненужности.

Дело теперь, как мне представляется, не в переписывании старых биографий и даже не в поиске новых сведений. Скорее — в перенастройке оптики, выработке нового взгляда, переосмыслении жизни и текстов Фадеева, возвращении его читателям.

И еще — в попытке проследить его подлинную, внутреннюю биографию, порой скрытую за анкетными данными или предвзятыми сторонними оценками.

Эта книга — не академическое жизнеописание. Скорее лирическая диссертация на тему «Фадеев и окрестности». А окрестности тут благодатные: во-первых, интереснейшие; во-вторых, недостаточно описанные и осмысленные. Незаурядные фигуры, удивительные исторические рифмы; просторные дальневосточные пейзажи и Гражданская война; грандиозное строительство на тихоокеанских рубежах и ожидание новой войны; Союз писателей, Сталин, репрессии, Великая Отечественная, XX съезд…

Родившийся под Тверью, Фадеев сформировался как человек и писатель на Дальнем Востоке. Он навсегда остался дальневосточником. Эта территория для него — не просто декорации «Разгрома» или «Последнего из удэге». Это, выражаясь геологически, — его месторождение. Для понимания Фадеева следует понимать Дальний Восток. Важно знать контекст, из которого вырастал фадеевский текст. Вот почему я много говорю о дальневосточной жизни Фадеева и о Дальнем Востоке вообще. И здесь не обойдусь без личного — слишком близка мне тема, чтобы прикидываться бесстрастным.

Равно интересны и жизнь Фадеева, и его книги, и его смерть — нечастый случай. Жизнь многих писателей по сравнению с их творчеством выглядит скучно, тогда как жизнь Фадеева — остросюжетный роман с подпольно-партизанской завязкой и самоубийственной развязкой.

Писатель Александр Яшин вспоминал: «Мне кажется, что я любил Фадеева-человека даже больше, чем Фадеева-писателя… Бывает, что влюбишься в писателя по его произведениям, а потом познакомишься с ним лично, сблизишься — и пожалеешь, что познакомился. Иногда теряешь интерес даже к книгам своего недавнего кумира, настолько сложившееся представление об авторе не совпадает с тем, что ты увидишь и узнаешь. Ничего подобного не могло случиться в отношении к Александру Александровичу. Знакомясь с ним, люди влюблялись в Фадеева еще больше — в него самого и в его книги».

Положа руку на сердце я не могу назвать себя настоящим поклонником писателя Фадеева — разве что горячим ценителем «Разгрома» и еще некоторых его текстов, в том числе эпистолярных.

Не убежден, что обязательно читать всего Фадеева.

Но дело в том, что он интересен даже безотносительно своего неравноценного наследия — и изгибами биографии, и самой своей личностью. Интересен никак не меньше, чем герои его книг.

Фадеев — один из заметных людей своего времени. Не просто «ведущий советский писатель» — один из тех, кто формировал, программировал саму советскую реальность. Одно из воплощений «советской мечты» (правда, в его случае — перечеркнутой страшным концом). Здесь он, мальчик из Приморья, становится рядом с мальчиком со Смоленщины Гагариным, девочкой из Приморья Щетининой, алтайским юношей Шукшиным. Творец эпохи — и ее жертва. Герой. Интеллектуал. Незаурядный, яркий, крупнокалиберный человек.

Эту книгу я долго не решался начать — думал ограничиться очерком «Фадеев и Дальний Восток».

Во-первых, тема казалась неподъемной — не хватит ни ума, ни образованности, ни сил и смелости осмыслить эпоху, доставшуюся Фадееву. Такую книгу можно писать всю жизнь — и то жизни не хватит.

Во-вторых, предстояло взяться за решение сразу нескольких задач — исторической, литературоведческой, биографической, публицистической и чисто литературной. И здесь я столкнулся с острой своей недостаточностью — интеллектуальной, методологической, информационной.

Был и чисто психологический барьер: не хотелось жить жизнью другого человека, жить прошлым. Но, начав, понял: пишу не только о прошлом — о настоящем. Не только о другом — о себе. И еще пришло четкое понимание собственного долга перед временем и пространством.

Погибший совсем не старым человеком, Фадеев успел прожить-пробежать несколько эпох: революция и Гражданская, двадцатые, тридцатые, война, начало «оттепели»… Копни — и погрузишься в живую (даже удивительно, насколько живую) плоть истории. Лицо обжигает жаром невероятных судеб, драматических невыдуманных сюжетов, страстей, которые вовсе не остыли, не стали далекими и чужими.

Фадеев выводит на целый ряд интереснейших тем; исторических, географических, культурологических, психологических пластов. Через Фадеева подключаешься к Эпохе, Литературе, Истории. Он стал для меня фигурой, помогающей осмыслить пространство (не только дальневосточное) и время (не только советское).

Первая часть книги называется «Булыга из Сандагоу» — я хотел назвать так всю книгу, но по правилам «ЖЗЛ» на обложке должна стоять фамилия героя. Булыга — партизанская кличка юного Фадеева. Сандагоу — старое название одного из сел Улахинской долины в нынешнем Чугуевском районе Приморья. В Чугуевке в 1910-х жили мать и отчим писателя, к ним ученик коммерческого училища Саша Фадеев приезжал из Владивостока на летние каникулы. Именно Чугуевка, которую писатель называл родным для себя селом, выведена в его дебютном «Разливе» под именем Сандагоу. Само же Сандагоу, расположенное чуть выше по реке, в 1972 году переименовали в Булыга-Фадеево.

В моем представлении «Сандагоу» — фадеевское Приморье, сочетающее в себе черты реального и художественного пространств. Фадеев сроднился с этими местами и фамилией своей, и судьбой. Юноша из Улахинской долины жил в нем до самого конца. Возможно, это именно он, Булыга, потянул за спусковой крючок револьвера воскресным майским днем 1956-го…

Страшно такое говорить, но в каком-то смысле этот выстрел помог писателю Фадееву и его книгам. Он не дает напрочь забыть о Фадееве даже тем, кому он не близок ни как человек, ни как литератор.

Пришло время посмотреть на тексты и жизнь Александра Фадеева трезво. Не с ортодоксально-советской позиции, но и не с ограниченно-антисоветской.

Одна из моих задач, чего я совершенно не скрываю, и лучше сказать об этом сразу, — реабилитировать Фадеева как человека и писателя. Слишком много было прокуроров, причем несправедливых и предвзятых. Пора заслушать адвокатов. Фадеев — не ангел, но то, что он демонизирован, незаслуженно выкрашен в черно-красные цвета, — очевидно. Многих расстрелянных в годы репрессий реабилитировали — он, расстрелявший себя самостоятельно, без суда, в общественном сознании не реабилитирован до сих пор.

Меня могут спросить: а чем нам-то сегодня важен и интересен Фадеев? Он что, «актуален»?

Как ни странно — да.

Начав перечитывать этого писателя уже в XXI веке, я был не только впечатлен его книгами и потрясен его судьбой. Меня поразила и даже несколько испугала именно его актуальность. Которая, видимо, объясняется несомненной подключенностью Фадеева к силовым полям русских истории, литературы, жизни.

Странно называть его пророком — но я рискну это сделать. Спустя полвека с лишним после гибели Фадеева у его книг появились совершенно неожиданные новые смыслы. Я пытаюсь их оттуда извлекать, стучу о кремень, по-прежнему дающий искру. Пусть сам Фадеев не знал, что его тексты окажутся больше самих себя, — но в любом случае не нужно спешить сбрасывать писателя с атомохода современности. Фадеев — повод по-новому взглянуть и на наше настоящее, и на наше будущее.

Конечно, рассказ мой — не исчерпывающий. Тему Фадеева он ни в коем случае не закрывает — напротив. Полагаю, должны появиться новые публикации и книги, в которых будут исправлены невольно допущенные мною ошибки, учтены и восполнены пробелы.

Александром Александровичем Фадеевым звали русского химика, генерала от артиллерии, занимавшегося взрывчатыми веществами. В 1841 году он впервые в России изготовил бездымный порох (потом эти его опыты продолжил Менделеев), в 1844-м изобрел способ безопасного хранения пороха. Изучал свойства пироксилина.

Химик-артиллерист прожил без малого 90 лет и умер в декабре 1898-го — за три года до рождения своего полного тезки, которому не хватило умения собственный порох хранить безопасно.

Они, конечно, никакие не родственники. Имя «Александр» широко распространено, а «Фадеев» соседствует с Дёминым и Игнатовым во второй сотне самых популярных русских фамилий.

13 мая 1895 года указом Николая II на вооружение русской армии был принят семизарядный револьвер «наган», разработанный несколькими годами ранее бельгийцами Эмилем и Леоном Наганами и специально модифицированный под русский «трехлинейный» калибр — 7,62 мм. Марка стала именем нарицательным — наганом потом нередко называли любой револьвер или даже пистолет.

Обрусевший бельгиец стал настоящим долгожителем. Уже в 1898 году производство наганов наладили в Туле, в СССР их выпускали до 1940-х годов включительно. Сконструированный для ближнего боя револьвер сделался командирским атрибутом, дуэльным инструментом, «оружием последнего выстрела», спасающим офицерскую честь.

Русские наганы звучали на войнах (начиная с подавления «боксерского восстания» в Китае в 1900 году) и на гражданке. Вплоть до 1980-х наганы, уцелевшие бог весть с каких времен, выдавали начальникам геологических партий, инкассаторам, вохровцам, инспекторам рыбоохраны. Даже сегодня наган нет-нет и мелькнет наряду со старым добрым ТТ в криминальных сводках. Наган — оружие не менее легендарное, чем винтовка Мосина, пулемет «максим» или автомат Калашникова. Он честно отслужил свой в буквальном смысле слова век, безотказно посылая пули в цель при помощи того самого бездымного пороха.

Спустя шесть лет после принятия нагана на русскую военную службу началась земная жизнь человека, который через неполные 55 лет добровольно оборвет ее выстрелом из револьвера этой системы.

Случится это по странному совпадению именно 13 мая, пусть уже другого — нового стиля.

«Все народы куда-то откуда-то пришли, кто-то кого-то победил…» — говорил Лев Гумилев, о пересечении судьбы которого с героем книги мы скажем в своем месте.