Читаем Ф. Н. Плевако онлайн бесплатно
Михаил КЛАРОВ
Известный писатель В. В. Вересаев в своих воспоминаниях рассказывает об одном уголовном деле. Суть рассказа такова.
Старушка украла жестяной чайник.
Прокурор, намереваясь парализовать влияние защитительной речи адвоката, сам высказал все, что можно было сказать в защиту старушки: бедная старушка, горькая нужда, кража незначительная, подсудимая не вызывает негодование, а только жалость. Но собственность священна. Все гражданское благоустройство держится на собственности, и если мы позволим людям потрясать ее, то страна погибнет.
Поднялся адвокат.
- Много бед, много испытаний пришлось перенести России за ее более чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары и поляки. Двунадесять языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь, теперь… Старушка украла старый чайник стоимостью в 30 копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно.
Гениально просто, несколькими фразами обвинение было низведено с принципиальной высоты, обнажило перед судом свою ничтожность. Старушке повезло - ее защищал знаменитый Федор Никифорович Плевако, представитель плеяды блестящих русских адвокатов, выдвинувшихся в конце XIX века.
Но прежде чем говорить об этих юристах и самом Плевако, с речью которого по делу Бартенева вы сейчас познакомитесь, видимо, следует сказать несколько слов о роли защитника в судебном уголовном процессе.
Сегодня, пожалуй, ни одна газета, ни один журнал не обходят вниманием тему судебных ошибок. То мы узнаем о невиновно пострадавших в Прибалтике, то о людях, расплатившихся за чужие грехи в Белоруссии. В чем же причина неправосудных приговоров? Причин много, но одна из главных - принижение роли адвоката-защитника в практике работы следственных и судебных органов, порой обывательское восприятие защитника чуть ли не как врага правосудия, стремящегося «выгородить» преступника, «поломать» законное обвинение. При этом упускается из виду, что если обвинение действительно обосновано и доказано, оно выдержит борьбу с защитой. А если нет - еще одна судебная ошибка будет предупреждена.
Святая обязанность адвоката - испытать обвинение на прочность, разобрать с позиции защиты каждую сомнительную с его точки зрения улику обвинения, помочь суду проверить правдивость свидетельских показаний, обоснованность заключений экспертов.
Ну а если обвинение устояло под натиском защиты, если следователь был прав, подписывая обвинительное заключение? Что ж, возможности адвоката отнюдь не исчерпаны. Вполне вероятно, что следователь и прокурор ошиблись в юридической квалификации совершенного подсудимым преступления, расценив, например, кражу как грабеж или разбойное нападение. Исправление такой ошибки очень важно, так как наказание за грабеж совсем иное, чем за кражу, значительно более суровое. И еще очень важно для правосудия умение защитника психологически разобрать поведение человека, сидящего на скамье подсудимых, проанализировать его жизнь и поступки, заглянуть ему в душу, показать, что привело его к преступлению и что смягчает его вину перед законом и обществом. Ведь давно было сказано: понять - значит простить.
Для русской классической школы адвокатуры (Арсеньев, Андреевский, Урусов, Карабчевский, Плевако и др.), сложившейся после Судебной реформы 1864 года, самой характерной особенностью было именно внимание к человеку, представшему перед судом. Речи этих адвокатов поражают глубиной психологического анализа личности подсудимого, осмысления внутренних причин, толкнувших человека на преступление. Тщательное психологическое «анатомирование» преступления, облеченное в изящную художественную форму, без преувеличения, часто сближало судебную речь с поэмой. И хотя судебные речи предназначались для маленькой аудитории, имели конкретную направленность и рассчитывались на сиюминутное восприятие, но и сегодня вызывают интерес читателя, потому что любовь, ненависть, корысть, отчаяние - все, что определяло поступки людей 100 лет назад, осталось прежним.
Все сказанное в полной мере можно отнести к творчеству яркого представителя русской адвокатуры Федора Никифоровича Плевако, включенного А. Ф. Кони в четверку выдающихся судебных ораторов России: Спасович, Урусов, Арсеньев и Плевако.
Среди этих известных мастеров судебного красноречия Плевако - самая колоритная фигура. Его ораторская манера, да и весь стиль защиты во многом определялись своеобразием его личности. «Русский человек до мозга костей, - писал о нем известный судебный деятель А.Ф. Кони, - неуравновешенный по натуре, мало читавший, но много думавший, глубоко религиозный, знаток и любитель Писания, он был типичным выразителем своей родины и москвичом «с ног до головы». Читая речи Плевако, удивляешься точности этой характеристики. Если Спасович, Урусов или Арсеньев активно сочетали адвокатскую практику с литературной работой, то Плевако только в судебной речи находил свое полное самовыражение.
Особенность Плевако как адвоката - не столько в скрупулезном разборе доказательств, не в логике изложения фактов, а в эмоциональном воздействии. Он обладал необыкновенным даром оратора, оратора божьей милостью. Плевако никогда не писал заранее своих речей, как Спасович, Андреевский и большинство других знаменитых судебных ораторов, и если не говорил экспромтом, то ограничивался тем, что в ходе процесса заносил на бумагу отдельные мысли, иногда намечал порядок речи, которого обычно не придерживался. В его речах «никогда не чувствовалось предварительной подготовки и соразмерности частей, - отмечал Кони. - Видно было, что живой материал дела, развертывавшийся передним в судебном заседании, влиял на его впечатлительность и заставлял лепить речь дрожащими от волнения руками скульптора, которому хочется сразу передать свою мысль… Его речи по большей части носили на себе след неподдельного вдохновения».
Вдохновение - это прежде всего искренность чувства, только оно порождает доверие аудитории к оратору. Можно овладеть антитезой, метафорой и другими риторическими приемами, но научиться вдохновению - нельзя. Современники Плевако, пытаясь осмыслить источник силы этого «чародея слова» с пришептывающим, совсем не «ораторским» голосом, нашли его в «интонациях, в подлинной, прямо колдовской заразительности чувства, которыми он умел зажечь слушателя». К сожалению, бумага - не магнитная лента, и мы лишены возможности услышать Плевако и оценить в полной мере его мастерство оратора, но прочесть Плевако - тоже не так уж мало, потому что Плевако был не просто оратор, он был честный и чуткий художник, правдивый бытописатель. Эти высокие качества не могли не предопределить острую социальную направленность многих его выступлений. Плевако, человек умеренных политических взглядов (в конце жизни он вошел в партию октябристов), участвуя в крупных политических процессах, а их было немало в его практике, всегда все-таки откликался на общественно-политические вопросы, волновавшие передовую общественность того времени. Так, свою речь в защиту 34 крестьян деревни Люторичи (1880 год), восставших против притеснений местного помещика и его управляющего, Плевако начинает с упрека прокурору, не пожелавшему объяснить суду истинную причину беспорядков:
«…но жгучий и решающий задачу вопрос не затронут, не поставлен смело и отчетливо. А между тем он просится, он рвется наружу: заткните уши, зажмурьте глаза, зажмите мои уста - все равно, он пробьется насквозь». И Плевако воссоздает страшную «картину послереформенного хозяйства», где «из мужика выбиралось все, что можно выбрать. А не вынесет, умрет, - что за дело. На пустое место найдется новый полуголодный…». Не надо искать подстрекателей к бунту среди крестьян - «Бедность безысходная… бесправие, беззастенчивая эксплуатация, всех и все доведшая до разорения, - вот они, подстрекатели!»
В полной мере Плевако как художник раскрывался по таким делам, когда было необходимо проникнуть во внутренний мир человека, постигнуть все нюансы его душевного состояния. Плевако обладал этой чудесной способностью, невозможной без истинной любви к людям. В одной из своих речей (по делу Замятиных) Плевако сказал: «Профессия дает нам известные привычки, которые идут от нашего труда. Как у кузнеца от работы остаются следы на его мозолистых руках, так и у нас, защитников, защитительная жилка всегда остается нашим свойством не потому, что мы хотим отрицать всякую правду и строгость, но потому, что мы видим в подсудимых по преимуществу людей, которым мы сострадаем, прощаем и о которых мы сожалеем».
В искренности этих слов убеждает публикуемая здесь речь Плевако, прекрасно демонстрирующая все грани его таланта. Не затрагивая в речи ни одного правового вопроса (это задача присяжного поверенного И. Т. Саца), Плевако берет на себя, по его скромному выражению, «бытовую сторону дела», то есть самое сложное - исследование сокровенного в отношениях двух людей: убийцы и его жертвы. Перед нами во всей полноте разворачивается трагедия любви слабого человека к духовно надломленной женщине, очевидно психопатической личности, вовлекшей Бартенева в свои смертельные игры. Образ Бартенева, сначала безликий и непонятный, с каждым словом Плевако обретает законченные черты «несчастного Бартенева», вызывающего горячее сочувствие.
Речь Плевако по делу Бартенева - одна из лучших речей этого выдающегося судебного оратора. И я немного завидую тем читателям, которые впервые познакомятся с этим блестящим образцом русского адвокатского красноречия конца XIX века.
В ночь на 19 июня 1890 года в Варшаве корнетом Александром Бартеневым в его квартире была убита артистка Императорского Варшавского театра Мария Висновская.
Убийца в ту же ночь явился в полк и сам сообщил о случившемся. По его словам, Висновская сама просила его убить ее и для этой цели принесла с собой на квартиру яд и револьвер, незадолго до убийства им у нее оставленные.
Пришедшие на квартиру Бартенева нашли труп Висновской лежащим на диване. В области сердца была рана. На трупе лежали три визитных карточки Бартенева со сделанными на них рукой Висновской записями. На одной карточке было написано: «Человек этот поступает справедливо, убивая меня». Другие записи были такого же характера.
Бартенев рассказал, что с Висновской он познакомился за год до убийства. Он влюбился в нее и близко с ней сошелся. Ее постоянно окружала молодежь, на сцене она пользовалась очень большим успехом, ей предстояла блестящая артистическая карьера - все это вызывало в Бартеневе ревность с боязнью, что Висновская его бросит.
Под влиянием этого он стал говорить Висновской о намерении лишить себя жизни. Висновская охотно с ним говорила о смерти и раз спросила у него, хватило ли бы у него мужества убить раньше ее, а потом - себя.
Неделю спустя после этого, в роковой вечер, Висновская приехала к нему в казармы и вместе с ним поехала на его квартиру. Здесь ночью она возобновила разговор о смерти. Он, Бартенев, говорил ей, что у него нет силы убить ее. Она стала его упрашивать это сделать, затем начала писать записки, после чего приняла привезенный с собой опий и накрыла лицо смоченным хлороформом платком.
После этого он сел на диван и, не сознавая того, что он делает, застрелил ее.
Рассказ Бартенева об обстоятельствах, сопровождавших убийство Висновской, подтверждения на следствии не нашел.
По словам лиц, знавших Висновскую, она была жизнерадостным человеком, меньше всего думавшим о смерти. Висновская была одной из известных артисток Варшавы, и ей предстояла блестящая артистическая карьера. Она вела легкомысленный образ жизни, часто влюблялась, причем любовные отношения обыкновенно продолжались недолго. Связь с Бартеневым, по словам лиц, знавших ее, нисколько не отразилась на ее жизнерадостности, и в ее добровольную смерть никто не верил.
Кроме того, в квартире Бартенева были найдены разорванные лоскутки бумаги. По их составлении на них можно было разобрать следующее:«Я попала в ловушку», «Бартенев меня живой не выпустит».
Все эти обстоятельства не оставляли, по мнению судебной власти, сомнения в том, что смерть Висновской была насильственной.
Судили Бартенева в Варшавском окружном суде без участия присяжных заседателей. Судебное заседание началось 7 февраля 1891 года. Защищали: присяжные поверенные Ф.Н.Плевако и И.Т.Сакс.
Между обвинением и подсудимым в настоящем деле нет места для захватывающей дух борьбы, для непримиримого спора. Подсудимый, сознавшийся на предварительном следствии, подтвердил без всяких уклонений слово свое и здесь, на суде. Это упрощает задачу защиты, суживает объем ее, ограничивая ее доводы теми, которые, по данным дела, могут влиять лишь на меру и степень заслуженной подсудимым кары.
Формулируя с достаточной точностью признаки, по которым судья распознает между безнравственными поступками такие, которые влекут за собой уголовную кару, указывая на роды и виды наказаний, сопровождающих то или другое преступление, закон не исчерпал всех случаев, которые влияют на понижение назначенного наказания, но предоставил судьям значительную долю усмотрения при смягчении его.
Все, что в жизни подсудимого, в его характере, в его прирожденных достоинствах и недостатках, наконец, в обстановке совершенного им преступления возбуждает сожаление, снисходительное сострадание в честном человеческом сердце, - все это имеет право принять во внимание и судья, отправляющий правосудие.
Отсюда следует, что изучение условий, которые влияют на меру наказания, ожидаемого подсудимым, должно совпадать с воспроизведением тех фактических подробностей дела, в которых заключаются яркие признаки наличности данных, уполномочивающих меня говорить о пощаде и снисхождении к моему клиенту.
Останавливаясь на них, я воспользуюсь планом обвинителя: сначала изучу прошлое подсудимого и его жертвы до их первой встречи и затем уже, проследив печальную драму, начавшуюся их знакомством, подойду к ужасной минуте преступления. Вся разница будет заключаться в том, что я введу в дело факты, пройденные молчанием со стороны обвинителя, а эти факты дадут место иным выводам, более мягким, чем те, к которым пришел он; но метод, обнаруживающий в своем применении присутствие человечности и сострадания, надеюсь, имеет право конкурировать с тем, которому он противополагается.
Итак, к делу.
