Читаем Евфимий онлайн бесплатно

Август 1985 года, Ленинград.

* Мужской хор института певческой культуры «Валаам» – Совет превечный *

– Ливень! – старик Фома звонко ударил себя по колену и закурил вонючую трубку. Ефим протер свои круглые очки и окинул взглядом небо, дабы убедиться в достоверности услышанного.

– Старче, на небе ни единого облака, лишь солнце светит посреди его бесконечных просторов. —голос юноши был хриплым и тихим. Седая борода резко повернулась на сей скрежет, её хозяин громко усмехнулся.

– Ты слеп… и слаб, ибо не пытаешься сбросить с себя оковы страха. – он направился по делам, гулко плюнув в сторону, отчего парень слегка дернулся.

Бытие самого Ефима отличалось своеобразностью: его работой было заколачивание гробов, а хобби – изучение бабочек. Он встречал те вещи, которые мало кто видит, но всё же старался не подавать виду и выглядеть обычно. «Особенно заурядным был его вид: русые волосы простирались по овальному серому лицу с обильным дерматитом вокруг уст, блекло-зеленые очи закрывались томными веждами» – так бы он себя описал. Тонкая золотистая оправа держала увесистые линзы с диоптрией -4,5 и цилиндром -2,5, что говорило о его астигматизме. Его одеяния обладали особой жесткостью ткани и грязью цветов: в основном носил старые поеденные молью пальто, жабо, пропитанное дегтярным мылом, с которым оно лежало у бабушки в шкафу, и вельветовые штаны, ворс на которых частично облысел.

Сегодня его ждёт врач-онколог, что нащупал у него крупную опухоль на шее. Но Ефим твердо решает не идти к нему, а вместо этого – бежать по улицам Ленинграда, спрашивая каждого прохожего о погоде. По дороге он встречает Пафнутия Трубецкого – лучшего друга, с которым провел всё свое детство и юношество. Ефим не понимает, что тот делает в Ленинграде, когда должен быть в Москве.

– Пафнутий! – запыхавшийся Ефим схватился за его широкие плечи.

– Простите? – повернувшись, он разинул свои аквамариновые глаза, на одном из которых был дефект «Поликория». Высокий шатен крепко обнял брата своего, отчего стремительно стало гаснуть желание бежать по городу дальше. Это был самый дорогой ему человек. Но Ефим отбросил задние мысли, ощущая, что обязан действовать.

– Что ты видишь наверху?

– Ч…что? – он косо прошелся по нему взором, а затем взглянул на указанное место. – О, радуга! Красиво, правда? – Ефим громко засмеялся и побежал вперед. В его опросе приняло участие 8 ленинградцев и все дали разные ответы. Был и тот, что видел на небе Бога.

В полдень Ефим оказался на Благовещенском мосту, где решил отдышаться, облокотившись на холодное ограждение. Очки, по случайности, полетели вниз, прямо в воду, их обладатель трижды чертыхнулся. Он слепо глянул на небо, что окрасилось в белый. Поражаясь и смеясь, закружился вокруг своей оси и вдруг почувствовал невыносимую боль в шее. Достав из кармана пальто антикварное зеркальце с изумрудным уроборосом на заднике, принадлежавшее безумному дедушке Онуфрию, он увидел на месте опухоли зеленый кокон. Из него что-то активно начало выбираться наружу. Ефим перестал бояться, напротив – с улыбкой наблюдал за сим процессом. Через пару секунд оттуда выпорхнула редчайшая ночная бабочка «Князь». Ефим видел её в далеком детстве и бесконечно мечтал встретить снова. На крыльях была его кровь и плоть. Она улетела, а Ефим, в попытках погнаться за ней, камнем упал в воду. На деле, всё это являлось его предсмертной галлюцинацией, ярким пламенем вспыхнувшая перед полным затуханием на койке лечебного института онкологии им. Петрова. Ему было 24 года. И этим была его тяжелая смерть, но вот жизнь была поистине невероятной.

* Маша и Медведи – Земля *

Однажды осенью 80-го гола, когда весь Ленинград окрасился в пряный оранжевый цвет падающих листьев, а небо затянуло серым гобеленом облаков, Ефим шел на работу. Он был гробовщиком в одном из похоронных бюро, чье название невольно внушало страх: «Готовься» – шептал рисунок смерти с косой на вывеске у входа. Почему-то именно возле неё он ощущал страсть к курению, и затягивался сигаретами «Шипка» намного активнее, нежели в любом другом месте. Сегодняшний день не был исключением.

– Ефим, черт бы тебя подрал! Ты на часы смотрел? – прокричал начальник Вилорик, чье имя было аббревиатурой: «Владимир Ильич Ленин Освободил Рабочих И Крестьян». Ефим забыл про время из-за мыслей о дымящем табаке, пепел с которого томно падал на пол. Глас Вилорика пронзил тело насквозь, насытив его энергией, отчего глазные яблоки слегка выпучились из объятий черепа. Молодой человек послушно зашел внутрь, где в легкие просочилось уже привычное за много лет работы зловоние. Вилорик взял Ефима за рукав грубого льняного пиджака цвета чесночной зелени и потащил в помещение, где хранились их «спящие клиенты».

– Сегодня привезли его. – Вилорик направил свой толстый указательный палец, походивший на перевязанную веревкой колбасу, на труп мужчины лет шестидесяти, прикрытый тканью до волосатой груди. Он смирно, и конечно же, неподвижно лежал на металлической койке. —Рак легких. Жена говорит, что тот хотел кремации, но она настаивает на захоронении из-за традиций.

– Но ведь он желал другого. Почему решает его жена? – возмутился Ефим.

– Да откуда я знаю? Быть может, потому что она жива, а он мертв? – не поспоришь.

– Как его звали? —парень потер свои очки, дабы лучше рассмотреть лицо мужчины. Он отличался от остальных своим умиротворением в образе. Обычно на лицах людей остается страх или печаль, а этот принял смерть как нечто неизбежное, отчего стало легче.

– Никифор, кажется… Ой, все, хватит тянуть! Приступай за работу!

– Никифор, значит…

Возвращаясь поздним вечером домой, Ефим ощущал разрывающий его грудную клетку гнев, который солдатиком прыгал в залив мыслей о несправедливости. Он жил один, не считая кошку Весту. Его настроение передавала мерцающая теплым светом лампочка, бренно висевшая в гостиной без абажура. Дом, в котором находилась квартира Ефима, был старым – трещины тянулись от пола до потолка, разрастаясь с каждым годом все больше. Иногда хозяину этих стен казалось, что они добрались и до его души, распространяя разрушение и в ней. Единственное, что радовало очи Ефима в его обитель – была коллекция бабочек, висевшая над маминым шкафом с фарфоровым сервизом. Сотни прикрепленных на иглы тел показывали свою застывшую красоту, передавая особое желание быть как они. Он не хотел исчезнуть, не хотел, чтобы его лик забылся в чьих-то воспоминаниях, Ефим жаждал, чтобы его физическая оболочка была натянута на его пустоту целую вечность. Сидя на деревянном, с приделанной ножкой стулом, и глядя на своё достояние в виде данной коллекции, он очутился в прострации. То ли так подействовала усталость, что завела его в сон, то ли виной была рюмка выпитой «Березки» – герой услышал голос. Вздрогнув от звука, он пустил десятки взглядов-пауков, что мигом разбежались по комнате, остановившись на кожаном диване, на котором сидела огромная бабочка с лицом Никифора. «Обыкновенная» крапивница расположилась на подушках, рассматривая ковер с медведями на стене.

– «Утро в сосновом лесу»… – восхищаясь просопело оно. —Тебе нравится картина? —лик Никифора повернулся к Ефиму, тепло улыбаясь ему.

– Да, но конфеты с ней я люблю больше. – бабочка громко посмеялась шутке парня. —Ты же Никифор? – наконец обратив внимание на странность происходящего, поинтересовался Ефим.

– 67 лет как. Хотя, в связи с недавними событиями в виде моей смерти… уже нет. Опустим это, как твои дела, сынок?

– Мне кажется, я несчастлив, Никифор. Смысл угасает как фонари в деревни после ночи… – юноша зарылся лицом в ладони.

– Но ведь они угасают ради сияния рассвета, не так ли? – перебило крылатое существо, чуть расправив крылья, с которых посыпалась пыльца. —Я вижу, что твоё житие идет точно как мама с бабушкой завещали. Ты окончил школу на одни пятерки, не зная о жизни общим счетом ничего. Не поступил в институт и пошел на первую попавшуюся работу, но уже без желания что-либо менять. Ты, Ефим, никогда не рисковал. Следовал зову традиций, а не сердца… только твой друг Пафнутий был исключением. – Никифор встал и подошел к парню, сев на табуретку напротив. —А эти бабочки… хочешь стать как они, но дело в том, что их яркие крылышки успели полетать за свою короткую жизнь… – его лапа потянулась к лицу героя. – Так и ты расправь свои. – он провел темнотой над глазами и испарился.

Через минуту Ефим спускался по лестнице в подъезде, впопыхах надевая пальто. В его руках каким-то образом оказался коробок спичек и фляжка с керосином. Не имея ни малейшего понятия, как эти предметы оказались у него, он прекрасно знал, что с ними делать. Пробежав обычный путь сквозь пустые улицы ночного Ленинграда, завернул за угол, где направился к похоронному бюро. Выломав дверь, юноша устремился в комнату с телом Никифора. Залив его керосином, отошел на пару метров, задержав в руках горящую спичку.

– Я лечу. – прозвучало из его уст, после чего спичка отскочила прямо в назначенное место, воспламеняя Никифора, на лице которого, была явная улыбка. Ефим быстро выбежал из похоронного бюро, наблюдая за разгорающимися языками пламени на улице. Он быстро скрылся. Бежав в ту волнительную минуту, Ефим принял в свои объятия смерть, принял горе, принял жизнь и вспорхнул над городом благодаря выросшим из лопаток крыльям.

* Альянс – На Заре *

Ефим родился 1 марта 1961 года, в год, когда Гагарин полетел в космос.

Его мать – Лидия Онуфриевна, работала медсестрой, её хобби – было воровство йода и валокордина из больницы, кстати, её так и не поймали за этим сомнительным дельцем. Её выжженные перекисью грязно-блондинистые локоны едва касались конопатых плеч, ярко-изумрудные глаза подчеркивали длинные от природы ресницы, тонкие губы всегда были слегка поджаты, отчего у неё появились ранние морщинки. Она была обладательницей красивой улыбки, длинной шеи и тонкой талии, но и носительницей толстых щиколоток, страшной родинки внизу щеки, похожей на изюм и кривых пальцев с маленькими пластинами ногтей как на ногах. Своего отца Ефим не знал, ибо тот ушел «за хлебом» когда сыну было три года, так и не вернувшись. Его образ размылся в голове мальчика, но все же хотелось представлять, что тот был героем, каким-нибудь гениальным ученым, ум которого стал опасен для властей, из-за чего они захотели избавиться от него, а он пустился в бега.

Ефим был обделен любовью со стороны родственников, только если иногда, её могла проявить бабушка Антонина, испекая ватрушки с домашним творогом, но большего ему не было дано. У неё в крохотном городке «Лахденпохья», вид которого выходил на Ладожское озеро, мальчик чувствовал себя свободным. Там летом у него был единственный друг Пафнутий Трубецкой, живший на соседней улице. Тёмные, слегка вьющиеся волосы он всегда убирал за аккуратные уши. Несмотря на детскую миниатюрность, в нем прослеживались крайне мужественные черты – массивный квадратный подбородок, весьма выпирающее «Адамово яблоко» и крупный длинный нос. Но главной особенностью – были красиво нависшее веки. Не как у его мамы – дряблые и желтые, а гладкие и выразительные, отдаленно похожие на азиатские. Кожа молочная, а очи его были аквамариновые и в одном из них виднелся крохотный второй зрачок овальной формы. Это явление называется «Поликория» и встречается крайне редко, обычно люди с данным заболеванием видят хуже, но Пафнутий напортив – был зорок как ястреб, и даже когда-то хотел стать летчиком, но зрение всё же подвело, не по четкости, а по цвету. Дальтонизм. Пафнутий имел такую страсть к бытию, что наверное, в каждом измерении он был великим человеком. В этом ему предстоит стать выдающимся химиком-неоргаником, который будет учавствовать в устранении трагедии на Чернобыльской АЭС в 1986 году. Такого Трубецкого Ефиму не удастся узреть, но в детстве он знал его лучше себя. Почти каждый летний день, два пацаненка шли на озеро, ловили лещей и судаков, а затем плескались в прохладной воде. Пафнутий любил играть на гитаре, совладать с инструментом у него не особо получалось, а вот пел чудесно, в основном Высоцкого и Окуджаву. Но чаще всего, ребята ходили в лес по грибы или изучали растения. Как-то раз, они захоронили там железную оранжевую коробку от монпансье «Бабаева», в которой спрятали фигурки индейцев, солдатиков и викингов, перочинный нож «Горький» серо-зеленого цвета, которым когда-то Пафнутий случайно ранил Ефима в ногу во время игры в «Землю» («Ножички»), самострел-пугач, стреляющий горящими спичками или рябиной, монетка-медальон с изображением святого Христофора – покровителем путешественником, алая книга в ветхом переплете «Божественная комедия» Данте Алигьери, и их любимая фотография сделанная на шкальный фотоаппарат «Смена», на которой изображены два обнявшихся друга, держащие в руках крупного Сома. Солнце ярко светит на их загорелые мордашки, заливающиеся детской, частично беззубой улыбке. Пафнутий был самым близким человеком для Ефима, с ним он никогда не чувствовал себя обманутым, в отличие от остальных, для которых являлся ходячим посмешищем. Пафнутий не меньше дорожил их дружбой, и когда Ефима не стало, он откопал не тронутую временем коробку, которая увидела свет впервые за 13 лет. Он сильно скорбел и хранил её как зеницу ока в память о друге.

Помимо игр с Пафнутием, летом Ефим собирал гербарий и клал его в нелюбимые им романы Ремарка, которого считал сущей бездарностью, ставшей известной, лишь за счет таких женщин как бабушка, втайне мечтающих о мужском внимании. Ефим просто не понимал, как человек, употребляющий на одной странице слово «шл*ха» около пяти раз, может вовсе любить женщин.

Увлечение гербарием привело его к бабочкам. Важно отметить, мальчик никогда их не убивал, а находил уже мертвыми. В основном крылатые создания залетали за сервант, и бившись о стенки – скоротечно умирали, задыхаясь в собственной опавшей пыльце. Безотрадная поза благолепия их вида застывала в паутине бремени, которую не убирали там уже какое поколение подряд. Мальчик часто разговаривал с ними, чувствуя, что те слушают его намного пристальнее, нежели бабушка и мама. Заметив, однажды, эти «беседы», Лидия закричала на весь дом и немедля повела сына в храм, где батюшка вымолил у Бога защиту над Ефимом от нечистой силы. С того момента, каждую ночь на протяжении всего детства и отрочества, он читал молитвы, но шептаться с бабочками – не переставал.