Читаем Эвенкийская жизнь онлайн бесплатно

Документальная повесть

В 1989 году я, тогда собкор павлодарской областной газеты «Звезда Прииртышья» в Экибастузе, получил приглашение на работу в Туру, столицу Эвенкийского автономного округа (это где упал знаменитый Тунгусский метеорит и течет описанная Вячеславом Шишковым замечательная Нижняя Тунгуска, выведенная им как Угрюм-река в одноименном романе).

Наверное, я бы слукавил, если бы не пояснил, за каким чертом меня понесло в эту прекрасную таежную глушь. А все было элементарно просто. Меня угораздило влюбиться, я разошелся, Светлана ушла от своего мужа, и вот нас всяческими путями пытались растащить и вернуть в прежние семьи. Поэтому мы и решили уехать из Экибастуза куда подальше, где бы нас уже никто из ревнителей нравственности не достал.

И вот мы в Красноярске. В тот же день (было это 18 июня 1989 года) вылетаем из Черемшанки в Туру. Летим в маленьком Як-40 час, второй, и все это время «под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги». Садимся, выходим на бетонку аэродрома. Холодно, моросит мелкий дождь, а мы одеты очень легко. Верчу головой по сторонам – должен же подъехать за нами автобус. А его все нет и нет. И народ тоже не расходится, все стоят неподалеку от приземлившегося самолета, чего-то ждут.

Вдруг раздается рокот, над нашими головами зависает и сваливается на бетонку чумазый вертолет. Все спешат к нему. Светланка с Владиком (ее девятилетний сын) с немым изумлением смотрят на меня, я – на них. Потом хватаем чемоданы и втискиваемся в эту винтокрылую машину, которую так близко мы все трое видим впервые.

Вертолет задрожал и со свистом оторвался от земли. Летим стоя, салон набит битком – людьми, почтой, багажом. Пассажиры чинно беседуют, силясь перекричать грохот двигателя. Несколько минут полета – и вертолет высаживает нас в Туре уже по-настоящему, в местном порту. А перед этим, оказывается, был междугородный аэропорт «Горный».

Снова изумляемся, впервые увидев деревянное, лубочно раскрашенное четырехэтажное здание странной конфигурации (оказалось, это административной здание Туринского авиапредприятия). Идем к выходу в поселок, увязая в грязи. Нас никто не встречает, хотя телеграмму в редакцию я отбил.

«Аэропорт «Горный»

Добираемся пешком. По дороге продолжаем устало удивляться. Бесстыже развалившимся там и тут коробам теплотрасс, бесцеремонности часто встречающихся мокрых грязных собак – они неспешно трусят по тротуару навстречу или валяются на нем и напрочь отказываются уступать дорогу, – обшарпанным домам, безлюдности улиц. Нутром чую – вот она, начинается наша северная жизнь. Глазами со Светланкой стараюсь не встречаться. Завез, что называется…

Редакция газеты «Советская Эвен-кия» размещается в потемневшем от времени деревянном (да в Туре практически все жилье и объекты соцкультбыта деревянные) здании, сумрачном и прохладном, как погреб в летнюю жару. Нас встречают доброжелательно и в то же время со сдержанным достоинством, за которым можно прочесть: «Мы-то здесь давно. Посмотрим, на сколько вас хватит».

Редактор Эдуард Иванов, лысоватый, с простоватым лицом мужчина моих лет, создает впечатление своего парня. Так оно и есть, с ним легко и просто. Нам нужен угол – как-никак целая семья прибыла. Иванов тащит нас к себе – его жена с детьми в отпуске, и он холостякует.

Редактор газеты «Советская Эвенкия» Эдуард Иванов

Живем несколько дней у него. В первую же ночь выхожу на улицу по потребности. Время около двух, а на улице светло как днем. Сосед Иванова, насвистывая, красит лодку, по деревянному тротуару осторожно пробирается кошка с ошарашенными глазами.

Кошкам здесь очень несладко. Во-первых, эти истинные ночные хищники никак не возьмут в толк, почему здесь, когда их начинают выпускать на улицу, круглые сутки день; во-вторых, на улице им вовсе не до охоты – в Туре полно бродячих собак, для которых кошка сама становится объектом охоты – тот же соболь с виду.

Иванов договаривается с гостиницей, дает нам на время крохотный и в то же время очень тяжелый (железный, что ли?) редакционный телевизор «Романтик». Переезжаем в двухэтажку у здания аэропорта, занимаем одну из комнат на втором этаже.

Жизнь здесь развеселая. Постоянно пьяные вопли, все время кто-то путает двери, не успеваешь выталкивать непрошеных гостей; толпами, не обращая на тебя внимания, бродят тараканы и понимаешь, что истинные хозяева в этом клоповнике – они. Светланка на грани срыва, но держится пока молодцом. Правда, иногда глубоко уходит в себя, в такие минуты ее лучше не трогать. С ней происходит то, что происходит с тепличным цветком, пересаженным из комфортной оранжереи в открытый грунт. Наш союз проходит настоящее испытание на прочность вот этим вот первобытным бытом.

В зарплате мы потеряли оба – у меня как у собкора областной газеты вместе с гонорарами в иные месяцы выходило до 400, Светлана в отраслевой многотиражке стабильно получала свои 300. Здесь нас проводят корреспондентами, с районным коэффициентом (северных пока ноль) «зашибаем» на двоих в пределах 500 – вот он, длинный северный рубль. Впрочем, на жизнь нам хватает, да и не за барышами мы сюда, по большому счету, ехали.

Чета Валеевых в ту пору

Мы начинаем осваиваться. Иванов читает первые подготовленные нами материалы и веселеет. Скоро освобождается место заведующего отделом экономики, им становлюсь я. Первая командировка; с фотокором Владимиром Грошевым нас включают в специальную комиссию в составе представителей окружкома партии, окрсельхозуправления, райисполкома, кого-то там еще. Летим на восток, в села Кислокан, Юкту Илимпийского района с целью проверить подготовленность хозяйств к зиме.

Везде проводим собрания (господи, и тут собрания – как же мы любим сотрясать воздух!), сопровождающие нас начальники записывают и делают вид, что запоминают высказываемые обиды, предложения, критику. По многолетнему опыту знаю, что почти все останется как было, без движения. Разве что газета потом лишний раз напомнит, что не мешало бы сделать то-то и то-то.

В Юкте совхозная картошка может остаться под снегом. Завсельхозотделом окружкома партии Леонид Царьков, председатель райисполкома Юрий Сидоров матерятся и принимают дельное решение: помочь выкопать картошку. Правильно, пусть одним собранием будет меньше. Нас в группе человек восемь – чуть ли не половина рабочей силы Юкты. Выкапываем, собираем картоху, а руки уже мерзнут, хотя на дворе только-только начался сентябрь. Впереди – наша первая северная зима.

Иванов нашел для нас полуторку (однокомнатная квартира с большой кладовой, которая вполне сходит за вторую комнату) в длинном, сползающем уступами вниз по улице Увачана двухэтажном доме. Его здесь называют кто Корабликом, кто – Китайской стеной. Хозяйка квартиры на какое-то время уезжает в Ванавару и временно согласилась пустить нас (не бесплатно, конечно).

Квартира теплая и мы зимуем без проблем, хотя морозы просто потрясают воображение: 45–48 – весь декабрь (30–40 за мороз здесь не считается). 53–55 – пару недель в январе, и опять 45 – до марта. Впрочем, переносятся они даже легче, чем североказахстанские 30 с ветром, главное – беречь нос и щеки да быть тепло обутым.

Морозный денёк

В такие морозы в Туре тишина – мертвая, лишь стоит густой туман, да иногда гулко каркнет со столба огромный, величиной с гуся, аспидно черный ворон. Из птиц только они в такие дни оживляют промерзший насквозь пейзаж. Жалко бездомных собак. Они прячутся где-то в теплотрассах, но голод не тетка, и каждое свежевываленное в деревянный мусорный короб (непременный атрибут любого туринского двора) ведро с дымящимися объедками, нечистотами тут же привлекает к себе три-четыре крупно дрожащих псины.

Вытягивая от усилия шеи и царапая стенки мусорок когтями, они вскарабкиваются внутрь обледенелых ящиков и жадно пожирают все, что хотя бы отдаленно похоже на съестное. Вспыхивают короткие ожесточенные схватки, свирепое рычание перемежается почти женским рыданием побежденной более слабой шавки. Она кубарем катится вниз и с поджатым хвостом исчезает в морозной мгле… Вот такая она, северная жизнь…

А помойки в Туре в начале девяностых годов все беднее и беднее. Страна голодает, и дефицит еды проникает и на Север. Хотя с продуктами здесь было всегда получше, чем на материке. Я помню, как то ли в 1963, то ли в 1964 году – в целинном Казахстане! – люди давились в очередях за хлебом, в нашем сельском магазинчике в сутки его отпускали на человека всего по 300 граммов. Когда уже работал в газете, в Железинке, являвшейся центром крупного животноводческого района, имевшей собственный маслозавод, огромные стада овец, крупного рогатого скота, свиней, с продуктами всегда было туго. Скот откармливали и вывозили на мясокомбинаты. Сливочное масло практически все уходило в областной центр, а что оставалось – расходилось по так называемым закрытым учреждениям (больницам, детским садам – ну да это святое дело), да с заднего хода отпускалось блатным.

Особая примета тех лет: высокие глухие заборы вокруг усадеб главных районных, совхозных начальников, с задними калитками и воротами, откуда втихаря завозилась или заносилась – в зависимости от чина и объемов – дефицитная жратва.

Мяса в свободной продаже, так же, как и масла, практически никогда не было. Куда все девалось – оставалось вечной загадкой. Ну не съедали же все, что складывали в закрома родины неутомимые труженики села, советско-партийно-хозяйственные кадры? Даже если жрали в три горла, их, по сравнению с нынешней неимоверно расплодившейся чиновничьей братией, было все же куда меньше.

Так или иначе, рядовой люд питался неизменным минтаем и хеком, субпродуктами, бычьими хвостами и говяжьими головами. В ходу был такой анекдот: «А почему ни у одной головы нет языка?» – «Да чтобы не проболталась, куда девалась туша!» Как-то железинцев порадовали: привезли несколько машин с маленькими, меньше бараньих, тушами сайгаков. Разобрали все мгновенно. Но даже жареной сайгачатина оказалась малосъедобной, пресной и безвкусной. Похоже, бедных животных сюда все же не везли, а гнали пешком – тысячи километров, от самой балхашской полупустыни…

В Экибастузе жизнь до середины восьмидесятых годов была сытной. Это был город шахтеров, энергетиков, со статусом Всесоюзной ударной комсомольской стройки, и снабжался он отменно. Колбасы – какие хочешь, во всяком случае, три-четыре сорта всегда присутствовали; мяса – навалом, кофе растворимый, сгущенка, тушенка… Коммунизм, да и только.

В то же время область голодала, в соседних российских регионах народ варил супы из рыбных консервов. И потому в Экибастузе всегда было полно машин из других казахстанских областей, с российскими номерами: люди приезжали сюда за едой, чтобы затариться впрок. И тогда еще не делили на своих и чужих, отпускали все и всем подряд. А уже ближе к перестройке и в первые годы правления Горбачева даже в Экибастузе стали вводиться ограничения, дефицитом людей отоваривали (слово-то какое появилось тогда! На сленге оно ранее означало «Дать в морду») – уже преимущественно через предприятия, учреждения.

В Туре мы обрадовались, когда увидели в гастрономе ряды банок с тушенкой и сгущенкой. Думали, хоть здесь сохранилось изобилие. Фигушки! Оказалось, отоваривают только по спискам…

Жизнь на Крайнем Севере – это каждодневное испытание, это борьба за выживаемость, это никогда не прекращающаяся «экстремалка». И это не громкие слова, а простая констатация действительности. В Туре, как практически во всех любых других населенных пунктах округа, каждую зиму кто-нибудь замерзает насмерть. Обязательно перемораживаются пара-тройка домов, учреждений. С небольшими промежутками бушуют пожары, в огне гибнет ветхое жилье, конторы, какие-то производственные объекты, люди.

Очередной пожар в Туре

Холодно в домах, стыло в учреждениях, вот народ и согревается, кто как может. После того, как вернулась хозяйка занимаемой нами квартиры на Увачана, нам дали однокомнатную квартирешку по улице Школьная (она редакционная и, наконец, освободилась). Единственное достоинство этого жилья – работа в сотне метров. Квартира на первом этаже, для Туры нет ничего хуже, и в этом я убеждаюсь с первыми крепкими морозами. Батареи едва дышат, хотя до котельной – только через теплотрассу перебраться. Когда на улице за 40, вода в ведре на полу замерзает. Да что там в ведре – она и в подвесном умывальнике покрывается коркой льда.

Жители регулярно навещают Центральную котельную: проверить, не пьют ли кочегары. То же самое делают рейдовые бригады, милицейские наряды. Кочегары, конечно, пьют. Потерявших сознание увозят, на их место привозят трезвых. Но уголь дрянной, в нем больше породы и нужную температуру через прогнившие тепловые коммуникации нагнать почти невозможно. И потому все, кто может, ходят с ведрами к угольным кучам у котельных.

Хожу и я туда каждый вечер, как шахтер к себе в забой на смену. Как ни придешь, тебя обязательно встречают несколько стоящих в согбенной позе жителей окрестных домов, с матерками набивающих ведра, мешки углем, который надо тут же, по ходу отсортировывать от кусков породы. Кочегары, время от времени выкатывающие из котельной тачки с дымящейся золой, косятся на нас – после каждого такого набега куча уменьшается, становится менее качественной, – но молчат. Да и что тут скажешь?

Прежде чем улечься спать, я вытапливаю в печке до шести ведер угля (они превращаются в четыре ведра золы – вот такое качество привозного угля. Абсурдно, но на территории Эвенкии при этом находится крупнейший в стране и совершенно еще нетронутый угольный бассейн – Тунгусбасс). В метре и выше от пола почти жарко, а ногам по-прежнему холодно, квартирка, в которой мы живем, тепла совершенно не держит. Я прикрываю печную вьюшку, чтобы тепло не так быстро покинуло наше жилище. Утром встаем в уже напрочь выстывшей квартире. Но топить некогда, теперь уже до вечера.

Однажды утром с неимоверным трудом просыпаюсь от жалобного стона Светланки. Голова раскалывается, перед глазами все плывет. Жена, не открывая глаз, все время повторяет одно и то же:

– Марат, дай лекарство, у меня голова сильно болит!