Читаем Это все… [СИ] онлайн бесплатно

Первое впечатление: он высокий, легкий и стройный. Красивый шаблонно и правильно — и чертами, и движениями. Только потом проступает: этот образцовый представитель обновленной расы еще и стар. Это пока не во внешности. Во взгляде, в пластике, в сухости пальцев, выкладывающих на стол мелкие предметы.

Очень трудно вбирать его взглядом, чутьем, внутренним «локатором» так, чтобы не попасться.

Матово-серый стандартный комбинезон, серо-пепельные пряди, небрежно схваченные у воротника непонятно чем. Жесткое, каменно-твердое что-то в очертании лица — нет, скорее кажется так, это каменное, холодное и сухое внутри.

— Вот, взгляните.

Тонкий светящийся контур, хрупкая старая вещь. Ее так трудно взять в руки, так трудно на нее смотреть и не выдавать волнения, что невольно сбиваешься на привычное, рабочее:

— Мое дело — рассказать, как все было? Я расскажу…

Первый снимок — это не я. Я его потом… позаимствовал, как ненужный. Когда его делали, я уже был, но сидел в другом месте и управлялся с совсем другой техникой, если ее можно так назвать. А это со станции, пробная картинка с какой-то ранней связи, зачем-то там понадобились все. И вот они — все. Потому и списал себе…

Вот эти трое не сыграли в истории, которую я хочу рассказать, значительной роли, хотя постоянно во всем участвовали. Дама на последнем десятке лет — главный санитарный врач. Субъект со скверным выражением лица — главный энергетик, и поверьте, что здесь он сильно постарался быть официально-бесстрастным. Вот эта особа, с буйными кудрями и многочисленными заколками — наш планетолог, и ничего милого на самом деле в ней не было, как и в планете.

За ней — приятный гражданин со знаками различия охранителя первого ранга — старший по безопасности. Его мы убили. Потом.

Про тех, что дальше, я буду рассказывать много. Или они про меня, я уж не знаю: то что я тогда видел, понял и запомнил — кто это? Они или я? Если от станции остается в памяти гулкий цветной коридор или клуб горячего воздуха в тамбуре, то не только в конструкции дело, вспоминающий тоже отражается в рассказе, как в куске обшивки — не полностью и в странном ракурсе…

Нездорового вида бугорчатая голова по центру — главный инженер проекта и сидит он там, потому что так посадили. Секретарь привел и посадил, и главинженер так и просидел, не двигаясь, весь сеанс связи, а потом его подняли и увели. Аккуратно подняли и медленно, осторожно увели. Выглядел он так — хуже нашей «живой массы» в палатах для безнадежных, — всегда, сколько я его видел. Все двадцать лет. Хотя чаще всего передвигался без посторонней помощи.

Вот этот вот крайне пожилой изысканно выглядящий господин, стоящий рядом с главным инженером — начальник Проекта. Очень подвижная сушеная рептилия в прекрасно сидящей униформе. Пять тысяч поколений достойных предков стоят за его плечами. Отпрыск старшей ветви Медного Дома Великого Круга Бытия Разумных, еще недавно — управляющий всеми владениями Дома в нашем секторе. Потом собственность частично изъяли на нужды выживания — и его самого вместе с ней. Но собственность по решению тогдашней правящей силы, а его по согласию, как ценный управленческий ресурс.

На заднем плане, нет, здесь нет сбоя, запись не шалит, пропорции не нарушены, там все правильно с ростом, я ей до подбородка не доставал. На голову выше самых высоких. С характерным лицевым углом и вообще углами, сектором обзора, скулами, подвеской челюсти… на руки тоже интересно посмотреть, у нормальных разумных так не получилось бы. Рассветный ужас из сказок. Не улыбается она, потому что автоматике распознавания все равно. Нам она улыбалась, нарочно, всеми клыками. Выбрык Обновления, дама с почти чистым фенотипом дарт'анг. Помощник главного инженера, «специалист по созданию жилплощади из чего начальство пошлет», старший формовщик. Если бы она не была настолько чужой — по виду и по всей биографии — быть бы ей, как единственному профессиональному формовщику на Проекте, старшей над всеми. Но об этом позже.

На этом изображении — вся верхушка Проекта, а Проект, как известно, состоял в преобразовании непригодной для обитания планеты под нужды эвакуации. С официальной историей Проекта можно ознакомиться в музее. Я туда не хожу, хотя и завещал им кое-что из сохранившегося у меня с тех пор. Вот, например…

Он встает. Я смотрю все. Запоминаю все. Как двигается — точно и отчетливо, будто мир повинуется ему и каждая молекула обязательно окажется там, где он ждет, как говорит — с ненатужной, но очень четкой артикуляцией профессионального связиста, привыкшего не требовать от техники слишком много. Он прав, от самого важного ничего не остается потом.

Помнить — необходимо.

Здесь о нем говорят так, как о моих — дома. Снизу вверх и не сравнивая. Он занимает место, куда не стремятся другие, потому что знают — их не хватит заполнить пустоту.

Он кладет передо мной матово-черный лист с серебряным просверком изображения и не ждет ничего, просто делает паузу на подробный взгляд.

И меня опять не хватает, чтобы осознать рисунок, и я запоминаю его профессиональной безличной памятью, чтобы потом — в одиночестве — извлечь оттуда и пережить.

Потому что это мое. Мои старшие. Мои корни. Зафиксированное время и место, где меня еще нет.

Дату я могу проставить, восстановив в памяти всю цепочку событий. Обстоятельства я помню: это было второе совещание, на котором я присутствовал в качестве мебели… в качестве совершенно ненужного им протоколиста и шифровальщика. На первом я еще опасался, сидел ровно, лист держал перед собой и не шевелился. На втором уже вовсю чиркал стилом по листу. На меня все равно никто не обращал внимания, по крайней мере, пока я сидел на своем месте и молчал. На нецелевое использование протокольного пластика им тоже было наплевать. На кристалл пишется — и ладно; хотя по правилам и положено дублировать, чтоб избежать позднейших подделок.

Тем более, что протоколировать, как положено, в реальном времени и без поправок, не было никакой возможности: госпожа старший формовщик принципиально изъяснялась на той помеси всех жаргонов и бранных выражений, которую я не рискнул бы представить пред очи планетарной администрации. Парадоксальным образом, понимать ее было несложно. Слышишь «тухлая гора мороженой речной рыбы» — сразу понимаешь, что речь идет о восьмой станции газосинтеза, потому что… какая же это восьмая станция, это действительно… оно самое. Личное имя, характеристика и уровень проблемности в одном выражении.

Уровень проблемности был у всего. Интересный уровень. Попробуйте перестроить, скажем, комплекс по производству тоннельных ремонтников и проходчиков, чтобы он делал матки синтезирующих станций? Не представляете? У нас тоже не смогли. Ни представить, ни сделать. Закопали эту идею. Знаете из чего получилось собрать? Из кулинарного комбината, из завода, который делал линии для переработки пищи. Тоже нетривиальным путем, но это как раз в музее есть. Работало оно так же, как его придумали… с тринадцатого на тридцать шестое. Ремонтировать нужно было почти в рабочем режиме. Автоматику для ремонта делали… о, вы меня поняли.

Тухлой речной рыбы вокруг — хоть жизнь в ней зарождайся.

Опять же, в музее вам с удовольствием, восторгом и преклонением перед деяниями предков и современников расскажут, что преобразовать планету с заданными характеристиками в заданный срок ресурсами единственной низкопромышленной системы считалось принципиально невозможным — а все-таки это сделали. Это правда. Астад, наш бывший дом, была предназначен для спокойной комфортной жизни. Самые ценные ресурсы — прекрасный климат, широкие зоны для заселения и щедрая растительность. На момент Сдвига в нашем распоряжении был необходимый для поддержания жизни минимум предприятий и техники и примерно 300 миллионов населения. Случись только обвал всех коммуникаций, перемещений, транспортировок и даже все те эпидемии и прочие несчастья и катастрофы — мы бы устояли. Но в нашей системе открылась новенькая «дырка» и пошел отсчет до разрушения планеты.

По расчетам, Сдвиг до нас дойти не должен был. По расчетам, нас могло слегка задеть возмущениями… поколения через два. «Какие к рыбе расчеты? — удивлялась госпожа Нийе. — Как на них можно было полагаться? В скольких измерениях они делаются? Э? То-то и оно, что нужно еще два, по меньшей мере, это и мне видно, а я не физик, я так.» И никто ни разу не ответил ей, что тухлой речной рыбе место в компосте, а не в словаре разумного существа, потому что расчетам нашим было место там же. Нас застали врасплох. Несколько десятков лет и на месте системы останутся одни камешки, и еще пыль, нельзя забывать про пыль.

Впрочем, это я излагаю общеизвестные истины, да еще и на уровне развивающих программ для малышей. Общеизвестен — но гораздо менее популярен и едва упомянут в мемориальной экспозиции — и другой факт: основная часть преобразования была совершена силами неграждан и лиц, временно лишенных прав. Той самой «живой массы».

Кстати, к ним относился и я.

Я не был ни сенсом, ни носителем злополучного экстрасенсорного потенциала, склонным к заболеванию «бешенством сенсов», хотя до совершеннолетия, пока не устоялся тип, заставил поволноваться всю семью — но после него меня называли эталонным образцом обновленной расы. У меня даже имя было первым по частотности среди ровесников. Обычное, нередкое имя. Обычная для моего поколения и положения биография. Родился, учился в общедоступной школе, тестировался, играл в популярные игры, читал признанные полезными книги, занимался спортом в городском центре, поступил во второй по статусу университет планеты.

Я не был криминальным преступником. Я даже не принадлежал ни к Медному Дому, ни к планетарной администрации. До ареста я был студентом, которого очень мало интересовали политика, свары Дома и Администрации, активисты, оппозиционеры, коалиционеры, патриоты, сторонники большого рывка, сторонники и противники уничтожения потенциально опасных, и прочая… пена. Я учился на инженера-энергетика (занятия шли почти без перебоев), собирался добиваться назначения на Маре, куда молодых пускали крайне неохотно (я только потом узнал, почему), развлекался в свободное время (его было мало), не слишком печалился из-за постоянного роста ограничений на все (надо — значит, надо).

В тот раз я просто остановился поглазеть на демонстрацию и послушать девизы, а когда мне под ноги свалился какой-то парень, преследуемый охранителем, я охранителя… скажем так, остановил и уронил. Не по каким-то разумным или достойным соображениям. Просто он замахнулся на меня парализатором, а мне совершенно не хотелось получать крайне болезненный останавливающий импульс. Я торопился в спортивный комплекс на встречу со своей командой. Недаром с детства мне говорили, что я порывист как девчонка и через это качество попаду в беду — вот и попал. Охранителей поблизости оказалось десятка полтора и ударов я в итоге получил куда больше. К тому же, меня арестовали за компанию со всеми прочими.

Несмотря на все объяснения и извинения, к вечеру меня не выпустили. Хотя все происходящее — включая мое совершенно случайное появление на месте событий — было зафиксировано с сотни ракурсов, мне, тем не менее, вменили участие в беспорядках и нападение на охранителя, несущего службу.