Читаем Это всё искусство! онлайн бесплатно

© Лютикова А., текст, 2026

© Цветкова К., иллюстрации, 2026

© Фролова М., шрифт на обложке, 2026

© ООО «Феникс», оформление, 2026

Царапины на старой парте пересекались, сталкивались между собой. Если сильно прищуриться, можно было увидеть, как в одном месте они складываются в буквы «Н», «Е», «Т». При хорошем воображении. А оно у меня хорошее.

Ещё кто-то нарисовал карандашом глаз. Он смотрит на меня не моргая, отчаянно и испуганно.

А я смотрю на него. Тоже отчаянно и испуганно. Лишь бы не смотреть вверх. Там страшно. Хорошо, что у меня длинная чёлка. Я прячусь за ней, словно за шторкой.

Рядом сочувственно пыхтит моя одноклассница и лучшая подруга Янка.

– Ковалёва, я ещё раз спрашиваю: ты можешь рассказать стихотворение, которое было задано на дом?

Я чувствую, что Маргарита Семёновна, или, как называют её все в классе, Марго, теряет терпение. Наверняка её густые брови съехались на переносице. Между ними, словно трещина, пролегла суровая морщина. Ничего хорошего мне это не предвещает, но я молчу, упорно глядя на «глаз» парты и говорящие царапины. Ну нет же, НЕТ. Я НЕ МОГУ РАССКА-ЗАТЬ!

Сердце моё колотится всё быстрее. Я ощущаю, как подступают слёзы. Тошнит.

Голос Марго становится громче:

– Ковалёва, ау!

Хорошо, что она не вызывает меня к доске. Знает, что это бесполезно, но всё ещё пытается добиться от меня ответа. Наивная!

– Ковалёва, – Марго делает глубокий вздох, – ты учила?

Я киваю.

Кивнуть для меня несложно.

– Хорошо, напиши стихотворение в тетради. Но учти: тогда я буду проверять и орфографические ошибки тоже! Все остальные, откройте пока учебник на пятьдесят второй странице и выберите поговорки о явлениях природы.

Марго мученически вздыхает и возвращается к своему столу, задевая бёдрами парты. Она ужасно похожа на океанский лайнер, который случайно заплыл в крохотный речной канальчик и теперь пытается не сесть на мель.

Страх отступает. Сердце бьётся ровнее. Я с об-легчением вздыхаю и, взяв тетрадь, начинаю писать по памяти стихотворение.

– Марго чуть не лопнула от возмущения, – шепчет одними губами Янка, и я незаметно киваю.

Что поделать. Да, я довожу учителей до белого каления.

Я не знаю, почему молчу. Вернее, знаю. Потому что мне страшно. У меня начинает колотиться сердце. Оно лезет в горло и мешает говорить. Меня подташнивает. В любой момент могут политься слёзы. Но вот почему мне страшно – не знаю.

Я боюсь пристального внимания, многолюдных мероприятий, незнакомой обстановки. Но больше всего я боюсь взрослых. Родители не в счёт.

Вот только я не знаю, почему со мной такое происходит.

Психолог сказала маме, что это детская травма: испугалась взрослого или что-то такое. Мама ничего подобного вспомнить не может и пытает меня: как? что?

Но я тоже не помню!

В любом случае, была травма или нет, одно знаю точно – это мешает мне жить. У меня куча проблем. Особенно в школе.

Раньше всё было легче. Мама считала, что я просто очень застенчивая. И даже в школу меня отдали не в семь, а в восемь лет, чтобы я лучше адаптировалась. Но не получилось. В начальной школе наша учительница Тамара Михайловна считала, что я просто притворяюсь, и возмущён-но выговаривала маме:

– Да какая стеснительная? На перемене носится как угорелая, смеётся, болтает, а в классе молчит и смотрит на меня волком! А чуть что – плачет. Как с ней работать, я не знаю.

Мама в ответ что-то лепетала, неловко оправдываясь. Она у меня сама не очень-то решительная. Пасует, когда на неё наезжают.

Потом, уже дома, она вела со мной беседы, уговаривала быть посмелее. Только когда я перешла в пятый класс, мама наконец-то поняла, что самим нам с этим не разобраться.

Потому что мои проблемы возросли в несколько раз. А именно на столько, сколько новых предметов и учителей у нас появилось.

Мама устала выслушивать их жалобы и уже в середине сентября отвела меня к психологу.

Мне поставили диагноз – социофобия. Это ещё повезло, что я боюсь только взрослых людей, а не всех в целом!

Только вот выяснение причины моей стеснительности ничего не изменило.

Как ни обещали маме учителя, что будут внимательны ко мне, кажется, они не больно-то поверили в мой диагноз. Я же вижу, как их бесит, когда они задают мне вопрос, а я молчу. Если учитель хотя бы немного внушает доверие и не кричит, то могу кивнуть. А уж насчёт развёрнутого ответа – это не ко мне.

Если в начальной школе Тамара Михайловна в конце концов смирилась с моим молчанием или, скорее, махнула на меня рукой, то тут как всем объяснишь?

И вот я хожу к психологу. Но пока без толку. Хотя почему? В этом мире появился ещё один взрослый, которого я боюсь чуть меньше.

– Смотри, Алина, это кукла Варя! Она боится куклу Полину, потому что Полина старше и она учительница. Давай ты будешь Полиной. А я – Варей.

Психолог даёт мне в руки потрёпанную жизнью куклу, а сама берёт вторую, поменьше, и пищит тоненьким голоском:

– Ой, как же страшно. Мне надо рассказать Полине стихотворение, а я не могу! Наверное, Полина кусается! Или дерётся! Да, По-лина?

Я пожимаю плечами. Мне скучно. Никогда не любила играть в кукол, а уж в двенадцать лет и подавно. И вообще, глупая игра. Ну чем помогут эти куклы?

Но мне не хочется разочаровывать ни психолога, Наталью Сергеевну, ни маму, которая ждёт за дверью, и я вяло и бездумно топаю Полиной по столу. Говорить не хочется. Хотя психолог не такой страшный, но слова всё равно застревают в горле.

Потом я рисую, потом раскладываю карточки, и наконец-то занятие заканчивается.

– Алиночка, позови, пожалуйста, маму, а са-ма подожди в коридоре.

Я с облегчением выхожу за дверь. Очень хочется проверить сообщения на телефоне. Написать Янке, как меня тут мучат.

Мама выходит через несколько минут. Глаза грустные, но сама улыбается. Мама у меня классная. Она меня понимает и не ругает, хотя ей, бедной, достаётся даже от соседей, которые постоянно выговаривают, что я с ними не здороваюсь.

– Алина, Наталья Сергеевна предлагает записать тебя в художественную школу. Говорит, что давно заметила, как ты хорошо рисуешь. Может, попробуем? Как думаешь?

Я задумываюсь. Рисовать мне давно хотелось, но я боялась. Новые взрослые, новая обстановка, новые ребята. Я всегда с трудом привыкаю ко всему новому.

Ну а вдруг получится?

И я кивнула.

– Попробуем.

Это было в декабре. А в январе, с нового года, как с чистого листа, я в первый раз пошла в художку.

Было ужасно страшно, хотя мама решила меня проводить.

– Привет! Меня зовут Татьяна Павловна. А ты Алина? – Милая женщина с тёмными волосами вышла нам навстречу.

Она симпатичная, и улыбка у неё красивая, но всё равно чужая, незнакомая и взрослая. Сердце уже начинает колотиться быстрее.

Не дождавшись от меня ответа, учительница показала рукой на класс.

– Проходи, садись за свободный мольберт. Вон, рядом с Катей есть место.

Круглолицая девочка махнула мне рукой и улыбнулась:

– Сюда!

Остальные ребята с любопытством уставились на меня. Как же это неприятно!

Я посмотрела на маму, как на спасательный круг, но она отвела Татьяну Павловну в сторонку и стала что-то тихо ей говорить. Сто пудов про меня. Я знаю, что мама предупредила учительницу о моём диагнозе. Видимо, вносит последние инструкции. Учительница кивнула, а я разглядывала обстановку, стараясь не думать о своём страхе.

Класс не очень большой, но уютный, светлый.

Учеников человек пятнадцать, и все уже сидят за мольбертами и рисуют.

А-а-а! Угораздило же меня опоздать на первое занятие и стать центром пристального внимания! Хорошо хоть это не сборище взрослых. Тогда бы я точно умерла на месте.

Я стала робко протискиваться к свободному месту. Портфель бил меня по ногам, задевал стулья и мольберты. Чуть не свалил с табуретки чей-то стаканчик с водой. Я старалась не встречаться ни с кем взглядами, но круглолицая девочка сама посмотрела на меня и широко улыбнулась:

– Привет! Я Катя.

Я молча кивнула и села, хотя мне очень хотелось убежать. Потом оглянулась и поняла, что мама незаметно ушла. Я одна. Хотя нет, не одна, а с кучей незнакомых людей.

Татьяна Павловна кивнула мне издалека:

– Алина, у нас сегодня задание изобразить зиму. В любом стиле. Любыми материалами. Подумай, что для тебя зима? Острое и колючее или пушистое и мягкое. Это узор на стекле, геометрическая безупречность снежинки или хаотичность вьюги? Это может быть портрет Снежной королевы, лесной пейзаж, просто пятна и линии. Главное – передать свои ощущения. Нарисуй так, как умеешь. Хочу познакомиться с тобой поближе через твой рисунок.

Я сидела, искоса поглядывая на другие работы. Было страшно. Все так хорошо рисуют, а я? Вдруг никому не понравится моя работа? А что, если учительница увидит рисунок и станет ругать? А вдруг накричит? Почувствовав, что от всех этих мыслей меня начинает колотить, я тряхнула головой, чтобы избавиться от лишних фантазий, и стала думать о зиме. Зима. Она мне нравится. Бывает молчаливая и тихая, прямо как я. А бывает холодная, колючая и неприветливая, тоже как я.

Я взяла карандаш, и рука сама начала выводить на листе ломаные линии, узоры и завитушки.

Я так увлеклась, что забыла, где нахожусь. Но вдруг сердце забилось сильнее, и я почувствовала лёгкий приступ паники. За спиной стояла учительница:

– Алина, как красиво у тебя получилось. Это похоже на ледяное безмолвие. Правильно я поняла?

Я молчала, борясь с тошнотой.

Татьяна Павловна тоже помолчала и, не дождавшись от меня ответа, добавила:

– Что ж, пусть это будет тайной. Каждый может увидеть здесь своё. Главное, мне нравится композиция. А в цвете будет ещё лучше. Теперь бери краски. Сегодня мы рисуем только холодными цветами. Ты знаешь, какие это?

Я знала, но снова ничего не ответила.

Тогда Татьяна Павловна показала мне цветную диаграмму на доске.

– Вот смотри, тут всё нарисовано. Здесь холодные, здесь – тёплые. Думаю, что ты и сама всё это знаешь. А сейчас все могут идти на пе-рерыв.

Она отошла от моего мольберта, и тошнота отступила.

На перемене меня расспрашивали, где учусь, в каком классе, и я спокойно отвечала, потому что все были какие-то нестрашные. И даже не сказали ничего обидного про моё молчание. Только одна полная девочка с длинными косами спросила громко и подозрительно:

– А ты что, немая?

Я ответила, что да. И все рассмеялись.

В общем, время пролетело незаметно. Я даже не ожидала. И когда в конце занятия Татьяна Павловна снова похвалила мой рисунок и спросила: «Ну что, Алина, ещё придёшь?», я даже еле заметно кивнула.

И вот уже второй месяц я хожу в художку. Мне нравится. Татьяна Павловна старается меня не трогать. Я не прошу у неё помощи, но она сама часто подходит ко мне и говорит, что исправить. Сама задаёт правильные вопросы, на которые я могу кивнуть или отрицательно помотать головой.

И ребята хорошие. Даже Лида, девочка с длинными косами, которая в первый же день назвала меня странной, оказалась не злой, а просто со своими тараканами в голове.

Но больше всего мне нравится Катя. Я ей завидую. Вот уж кто не боится быть в центре внимания и обожает разговаривать не только с ребятами, но и с учителями. Мне такой никогда не быть. Хоть сто лет к психологу ходи.

Незаметно пролетел месяц, потом другой. Наступила весна.

Сегодня у нас чёрно-белая графика. С одной стороны, это классно, я люблю рисовать маркерами, с другой – нужно всё заранее продумывать, как в шахматах. Ведь если закрасить чёрным не там, где надо, то шаг назад не сделаешь, действие не отменишь. Это вам не на планшете рисовать.

Сначала всё шло отлично.

А потом я, видимо, чего-то не поняла, а звать учительницу, конечно, не стала, и…

В общем, сама сообразила, что ошиблась. Тут ко мне подошла Татьяна Павловна, глянула на работу и вскрикнула. Да так громко, что сердце моё тут же заколотилось и к глазам подступили слёзы.

– Ой, Алина, ты не то закрасила! Что же меня не позвала! Я бы тебе подсказала. Эх!

Она замолчала, и я сквозь чёлку видела, что она смотрит на меня и лицо у неё расстроенное.

«Это потому, что я всё испортила», – подумала я, но Татьяна Павловна вдруг сказала негромко:

– Ну ничего. Попробуем исправить. Это даже интересно – придумать, как выкрутиться из ситуации. Я тебе помогу. И, пожалуйста, Алина, извини, что я так отреагировала. Просто испугалась за твою работу.

Татьяна Павловна улыбнулась и добавила:

– Честное слово, я больше так не буду.

Извинение было для меня таким неожиданным и прозвучало так искренне, что мне сразу стало легче. Первый раз передо мной извинился учитель! И это было так необычно.

Плечи мои распрямились. Тошнота отступила.

А Татьяна Павловна снова улыбнулась и сказала:

– Ну что ж, попробуем спасти твою работу.

И мы её спасли. Удивительно, но оказалось, что белая замазка – это супернужная вещь в работе с графикой!

Когда занятие закончилось, Татьяна Павловна вышла со мной в коридор и подошла к маме.

– Мы будем делать выставку детского творчества в честь юбилея нашей школы. Я отбираю работы ребят. Хочу и Алинину работу выставить. Это будет большое мероприятие – желательно, чтобы все участники пришли. От родителей тоже понадобится помощь. Вы с Алиной будете участвовать?

Мама посмотрела на меня одновременно с надеждой и тревогой.

– Алиночка, что скажешь? Хочешь на выставку? Мы в деле?

– Она сказала: «Да!», да!!!

Было по-весеннему тепло и солнечно, мама стояла посреди улицы и, не стесняясь прохожих, ликующе кричала в трубку. Даже без громкой связи было слышно, как психолог переспрашивает:

– Да?

– Да!

– Да, да?

– Да, да!

Это звучало так забавно, что я не выдержала и рассмеялась, а вслед за мной засмеялась мама и даже Наталья Сергеевна в трубке. И мы просто хохотали как ненормальные, ни на кого не обращая внимания, и это было удивительно и здорово!

А ведь я просто сказала: «Да»!

– Вирус Лидка, спасайся кто может. Вирус Лидка!

Лида, не сдержавшись, кинулась за обидчиками, но юркие мальчишки отскочили на безопасное расстояние, сделав вид, что страшно испуганы. Будто она своим прикосновением или даже близким присутствием может их заразить.

Заразить, как они говорили, разжижением мозга!

Никакого разжижения у Лиды, конечно, не было, а была обида, что над ней издевается весь класс. А ведь она ничего плохого не сделала.

– Не поймаешь, не поймаешь! Вирус Лидка слишком жирный!

Одноклассники корчили отвратительные ро-жи и скакали вокруг жертвы, словно они не шестиклассники, а обезьяны.

Прозвенел звонок.

– Сами вы вирусы! – выкрикнула напоследок Лида, оставляя попытки догнать обидчиков.

Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, она вернулась в класс, поправляя растрёпанные косы и мешковатую юбку.

Плюхнувшись за свою парту, где она сидела одна, Лида открыла тетрадь и вздохнула. Страницы пестрели красным.

Сколько она ни билась, у неё не получалось нормально писать слова. Буквы и слоги словно жили собственной жизнью. То пропадали неизвестно куда, то вставали не на своё место, то неожиданно пристраивались не к тому слову и коверкали его до неузнаваемости. А ведь она знала все правила наизусть и читала отлично, а вот с письмом беда. Ещё одна причина для подколок.