Читаем Это - убийство? онлайн бесплатно

Серия «Библиотека классического детектива „Седьмой круг“» — собрание лучших интеллектуальных, психологических детективов, написанных в Англии, США, Франции, Германии и других странах, — была составлена и опубликована за рубежом одним из самых известных писателей XX века — основателем чрезвычайно популярного ныне «магического реализма», автором психологических, фантастических, приключенческих и детективных новелл Хорхе Луисом Борхесом (1899–1986). Философ и интеллектуал, Борхес необыкновенно высоко ценил и всячески пропагандировал этот увлекательный жанр. В своем эссе «Детектив» он писал: «Современная литература тяготеет к хаосу… В наше хаотичное время существует жанр, стойко хранящий классические литературные ценности, — это детектив». Вместе со своим другом, известнейшим аргентинским писателем Адольфо Биой Касаресом, Борхес выбрал из безбрежного моря детективной литературы наиболее, на его взгляд, удачные вещи, и составил из них многотомную библиотеку, которая в течение без малого трех десятилетий выходила в Буэнос-Айресе. Среди ее авторов и знаменитые у нас писатели, и популярные писатели-криминалисты, которых знает весь мир, но еще не знают в России.

Борхес нашел разгадку истинной качественности и подлинной увлекательности детектива: роман должен быть интеллектуальным и фантастичным, то есть должен испытывать читателя на сообразительность и будоражить его воображение, а также делать читателя активным участником волнующих событий. Сам писатель так определял свой критерий: в настоящем детективе «…преступления раскрываются благодаря способности размышлять, а не из-за доносов предателей и промахов преступников».

Детективы из серии Борхеса — это тонкая игра ума и фантазии, оригинальная интрига и непредсказуемая развязка, вечные человеческие страсти: любовь и ненависть, предательство и жажда возмездия, но никакой пошлости, звериной жестокости и прочих эффектов бульварной литературы. Торжество разума и человечности — таково назначение детективного жанра, по Борхесу.

Такие стихи Колин Ривелл сочинил, немало потрудившись одним пасмурным декабрьским утром 1927 года в своем городском жилище. Все это говорит о том, что он был молод, в меру образован и не настолько нуждался в деньгах, чтобы заняться каким-нибудь стоящим делом. Ривелл был ровесником века и получил так называемое блестящее образование в Оксфорде, обычно не приводящее в восторг ни родителей, ни потенциальных работодателей выпускника. Теперь он роскошествовал на доходы чуть более четырех фунтов стерлингов в неделю, ибо был единственным сыном своих родителей, которые успели благополучно скончаться, оставив ему эту ренту. Что касается родственников, то они представляли собой заурядную коллекцию отставных полковников и торговцев чаем, которые из своего Челтенхема наблюдали за жизнью Колина в Лондоне с тем же небрежением, с каким Колин относился к ним.

Из окошка его скромного жилья на втором этаже открывался живописный вид на мрачную замусоренную улочку, ведшую к Каледонскому скотному рынку. Оставалось немного до полудня, остатки завтрака были отодвинуты от края стола. Его малиновый халат и черная шелковая пижама причудливо контрастировали с громоздкой хозяйской мебелью. Впрочем, мебель он сам разрешил здесь оставить в порыве нежности к древней викторианской рухляди. Конечно, с его стороны все это было некоторым позерством, но выглядело забавно. Хозяйка дома, миссис Хьюстон, считала своего жильца странным чудаком. Но, поскольку он аккуратно платил и закрывал глаза на то, что она угощает себя его джином, жилец ее в целом устраивал.

Именно джин был тем спасительным средством, которым Ривелл освежал голову после сочинения глубокомысленных строф. Его приятели знали, что помимо написания статей в интеллектуальные журналы он трудился над полновесной стихотворной поэмой в духе байроновского «Дон Жуана». Он начал этот свой опус в последний год учебы в Оксфорде, и к настоящему времени произведению недоставало всего двух вещей — связного сюжета и человека, готового вложить деньги в издание.

Где-то неподалеку часы пробили полдень. Взвыли гудки на фабриках, возвещая обеденный перерыв. Стайки ребятишек ринулись наружу из дверей соседней начальной школы. Почтальон, завидев миссис Хьюстон в ее кухоньке на первом этаже, спустился на пару ступенек и передал ей в окошко три конверта, сказав:

— Это для вашего молодого человека.

А уже через минуту молодой человек вскрывал эти письма. Один конверт содержал возвращенную статью из «Дейли Мейл» («Конечно, она чересчур умна для этой газетенки», — утешил он себя); в другом был счет от оксфордского портного, знаменитого как своими высокими расценками, так и трогательной терпимостью к задолжавшим клиентам… А в третьем письме значилось следующее:

Для осмысления этого сообщения Ривеллу понадобилось всего несколько секунд плюс добрый глоток джина с вермутом. Это явно тот самый поворот сюжета, который вызывает у читателя возглас: «Вот оно!» Однако, хотя Ривелл любил бывать на вечеринках по выходным, приглашение от главы Оукингтонского учебного заведения вызвало у него чувство тревоги. Чего от него ожидают? С другой стороны, письмо, несмотря на некую неопределенность, пробудило в нем интерес. Конечно, вряд ли такое послание можно было ожидать от человека оксфордского образования, но все же здесь чувствовалось сочетание дружелюбия и краткости, чем Ривелл, как любитель изящной словесности, просто не мог не восхититься. И еще его позабавила сама форма приглашения на «вечеринку однокашников»: ректор допустил возможность того, что выпускник светской школы в Оукингтоне может не заинтересоваться вечеринкой старых однокашников! А Ривелл и вправду подобными встречами совершенно не интересовался.

Наконец, тут попахивало тайной, а всяческие тайны всегда притягивали Ривелла. Его душа, неистовая, как у самого Байрона, вечно жаждала страстей и приключений. Ему скоро исполнится двадцать восемь, а он еще ничего заметного в жизни не совершил, если не считать получения студенческой премии, уничтожающей критической статьи об образе еврея в экранизации «Венецианского купца» Шекспира, опубликования небольшого романа, делового знакомства с мистером О'Коннором, а также десяти фунтов стерлингов, полученных за сочинение рекламного стишка о жевательной резинке.

К тому же не стоит забывать, что библиотекарь Симмонс именно к нему обратился за помощью. Однажды в библиотеке пропал довольно ценный манускрипт, и Ривелл с помощью дедуктивной логики сумел проследить путь книги; в конечном счете она была найдена. Поскольку история затрагивала репутацию кого-то из оксфордского начальства, дело было замято, а ему, выпускнику, высказано множество приятнейших комплиментов как студенту, который смог с легкостью переключиться с шекспировского Шейлока на конан-дойлевского Шерлока…

Однако окончательно покорил Ривелла последний абзац письма: «Прием в смокингах». Это предполагало изысканные блюда и, возможно, даже приличные вина. Ривеллу нравилось и то и другое. Позволив своему воображению нарисовать еще кое-какие восхитительные детали приема, он решил наконец принять приглашение. Ривелл упаковал сумку с вещами, послал ответную телеграмму в колледж из соседнего почтового отделения и отдал необходимые распоряжения домохозяйке миссис Хьюстон.

Во второй половине дня, во время довольно нудной поездки в поезде, Ривелл продолжил свое стихотворчество, но далеко не продвинулся. Выйдя на станции Оукингтон, он огляделся: складской двор, посыпанная гравием платформа и даже, казалось, лица станционных служащих — все тут было ему знакомо. Выйдя на аллею, он увидел вдалеке старинные здания школы. «Вам в колледж, сэр?» — спросил его таксист, тоже, возможно, узнавший Колина. Колин надменно кивнул: да, ведь он действительно принадлежит к особой касте выпускников Оукингтонского колледжа.

Средневековые ученые-теологи, если бы они встали из могил, могли бы вволю поспорить, является ли Оукингтон действительно элитарной школой. Да, Оукингтон включен в список публичных школ, ежегодно несколько выпускников успешно поступают в университеты, имеется и школьный гимн — образец безупречной посредственности. И тем не менее у многих возникал вопрос: чем вообще хорош этот Оукингтон? Следует признать, что с приходом на место ректора доктора Роберта Роузвера такие разговоры прекратились. На ежегодной конференции директоров школ прошел слушок, что Роузвер — просто новая метла, которая хорошо метет, а выметать из Оукингтона, после долгого правления предшественника Роузвера, было что…

В сгущающихся сумерках Колин разглядел некое уродливое строение, которого тут не было во времена его школьных лет. Здание в духе незатейливой архитектуры елизаветинской эпохи. Бывают же на свете архитекторы с таким ужасным вкусом! «Это новый Военный Мемориал, сэр», — пояснил с гордостью таксист. Ривелл кивнул. Он слышал о сооружении этого здания. И даже, помнится, в свое время внес целую гинею в фонд строительства. Увы, от иронии судьбы спасения нет.

Колин несколько приободрился, когда через несколько минут солидный седовласый мажордом провел его в приемную, которая хотя и не перестраивалась с далеких школьных времен, тем не менее показалась Колину совершенно неузнаваемой. Обставлена она была богато, но с оттенком мужественного аскетизма, что вполне гармонировало с лаконичной репликой мажордома:

— Директор ждет вас, сэр. Он в своем кабинете, будьте добры проследовать за мною.

Кабинет директора тоже являл разительные перемены в сравнении с теми временами, когда школу возглавлял доктор Джури. Тогда это была сумрачная затхлая комната, забитая пыльными фолиантами, с прогибающимися под тяжестью томов книжными полками по стенам. Теперь кабинет напоминал скорее зал совещаний какой-нибудь преуспевающей акционерной компании. Толстый ковер, массивный стол красного дерева, книжные шкафы в двух альковах по бокам камина, на стенах — карандашные рисунки, выполненные с большим вкусом, несколько больших кресел, придвинутых к камину… Все здесь говорило о чем угодно, но только не о педагогическом рвении.

Такое впечатление подкрепил сам доктор Роузвер. Это был высокий статный мужчина с видом командира. Пепельно-седые волосы обрамляли суровое лицо, — впрочем, при крепком рукопожатии на лице появилась вполне сердечная улыбка. Голос его был мелодичен, несколько раздумчив, а в произношении слышались живые нотки, которые явно не имели ничего общего с Оксфордом или Кембриджем. Пожалуй, Роузвер больше всего походил на проповедника-шоумена, но с достаточной долей светскости, которой отвечали безукоризненная пиджачная пара, виднеющаяся из-под накинутой на плечи ректорской мантии.

— Рад, что вы нашли возможность приехать! — объявил директор, сбрасывая мантию императорским жестом. — Не говоря уже о нашем с вами деле, школа всегда рада своим старым выпускникам. Мы ведь чувствуем себя в долгу перед ними, точно так же как некоторые из них ощущают свой долг перед школой.

Ривелл вежливо кивнул, понимая, что это тонкое замечание директора не единожды было произнесено в аналогичных случаях. Как любитель словесности, Колин с удовольствием пополнил им свою копилку находок. Чувствуя, что в своем ответе он также должен помянуть приобщенность к миру старых однокашников, Колин вошел в предложенную ему роль и высказался в том смысле, что безумно интересно еще раз побывать в том старом уголке, где ты когда-то… И так далее и тому подобное.

Доктор Роузвер улыбнулся осторожно, словно не совсем веря словам Колина. Дальше в разговоре они коснулись погоды, предстоящего Рождества, житья-бытья молодого человека в Лондоне и, наконец, добрались до нового здания Мемориала. Колин дипломатично заметил, что городу давно уже не хватало зала для торжеств. На что Роузвер ответил:

— Безусловно! И представьте, многим нравится это здание. Впрочем, увы, оно было сооружено еще до моего здесь появления.

Скрытая неприязнь к безобразному Мемориалу заметно сблизила их. За пять минут разговора Ривелл перестал корчить из себя старого выпускника, а Роузвер — по крайней мере внешне — держать себя настороженно. И беседа пошла свободно, ровно, как между двумя людьми, каждый из которых понимает, что собеседник — тоже человек понимающий.