Читаем Это мой город онлайн бесплатно

Олег Белоусов

Это мой город

Эти слова вырвались у меня совершенно случайно в одной из передач «В баре «У Олега»…

Вырвались и запомнились…

Я стал размышлять – насколько нахально с моей стороны подобное заявление, и понял – нисколько!..

Этот город и в самом деле мой. Мой – ровно настолько, насколько и Ваш – каждого, кто родился здесь, вырос, прожил жизнь, обрёл друзей, семью, похоронил родных…

И всё-таки, в чём то он только мой… Потому что жизнь и память у каждого своя…

Я обрёл себя в этом городе на улице Красноармейской в бараке, в котором папе дали комнату в 16 квадратных метров, из которой он сделал четырех комнатную квартиру. В ней, в разное время, хорошо пожили все наши родственники – мамина Слуцкая родня – дядя Коля, которому отшибло ногу под Кенигсбергом и, проторговавшийся в Слуцке, он вынужден был сбежать в Минск, и тётя Галя, которая, вернувшись из немецкого плена, привезла с собой мужа сибиряка-сапёра Афанаса, и Валентин – шелапут, проигравший в Слуцке отцовский дом в карты, и Виктор – умница, доктор экономических наук, директор НИИ, мой самый любимый и самый близкий дядя…

Живала в этой «квартире» и вся папина родня… Первой приехала тётя Катя с мужем Василём, тоже безногим фронтовиком. Приехала из Ташкента, в который она была выслана после лагеря, потом из Сталинграда, после окончания Сталинградского политехнического, приехала младшая папина сестра тётя Маша с мужем Николаем – тоже фронтовиком-инвалидом…

Не жил в нашей «квартире» на Красноармейской только один мамин брат – Аркадий – он унаследовал «батьковщину», дедушкин дом в Слуцке.

Из всех старших родственников в живых остались только тётя Маша, полсотни лет преподававшая начерталку в политехническом, да тётя Галя, которая за полученную от немцев компенсацию, открыла коммерческий ларёк, с доходов от которого и живёт худо-бедно…

По семейным преданиям, я знаю, что был зачат в каком то подвале в Будапеште, ближе к концу войны, когда мама и папа прошедшие вместе от Москвы до Австрии, поняли, что скорее всего останутся живы и поэтому мама, старший лейтенант медицинской службы, не стала делать очередной аборт и четыре месяца до Победы, когда её дембельнули в виду явной беременности, вынашивала меня тайно во фронтовом медсанбате…

Вообще, фронтовая история родителей – семнадцатилетней девочки и тридцатилетнего недоучившегося студента Академии художеств, старшины разведроты, оттянувшего до войны шесть лет лагерей и отправившегося, имея “бронь”, на фронт замаливать неведомые грехи перед родиной – отдельная песня, к которой, вольно или невольно, я буду постоянно возвращаться в этих заметках, поскольку без неё и вне её, многое в моей жизни будет совершенно непонятно.

…На Красноармейской был, как мне казалось, огромный двор (скорее всего пустырь), несколько бараков, двухэтажный каменный дом, в котором жили офицеры и специалисты, сараи и огороды…

Огороды тогда были, по-моему, у всех, поскольку без этих нескольких грядок на душу послевоенного населения выжить было немыслимо. Выжить вообще было немыслимо…

Папа, протолкавшись около года в большой маминой слуцкой семье Бугаревичей, попробовав перехватить у деда Спиридона сапожный бизнес, попробовав писать портреты, вернувшихся из эвакуации богатых слуцких евреев, попробовав поискать шанс на “ридной неньке” Украине и поняв, что всех, кто сидел до войны, не взирая на ордена и заслуги, метут по новой, спрятался в разбитом Минске. Шатался по пивным, в надежде найти работу, которую и нашёл встретив в пивной полковника Алфимова, большого начальника военной строительной конторы, который там же в пивной, узнав, что тощий и не пьянеющий старшина-разведчик до войны закончил два курса скульптурного факультета Ленинградской Академии художеств, назначил его ни много ни мало – главным скульптором Белорусского военного округа. Эта работа позволила перевезти маму из Слуцка, дала ей возможность поступить в медицинский институт, получить знаменитую “квартиру” в бараке, несколько грядок, дровяной сарай и, в конце концов, натурализовать меня в Минске, заложив ещё в младенчестве ощущение, что я хозяин этого города…

Заложить это ощущение не составляло никакого труда, поскольку все мы, послевоенные подшиванцы, это чувство воспринимали естественно – ни яслей, ни детских садиков не было в помине – улица была нашим воспитателем, первым учителем, старшим другом, а город был ограничен с одной стороны крутым берегом Свислочи, в которой мы летом купались, по льду которой зимой катались на гнутых из стального прута “козах” , а весной лакомились корешками зеленеющего в затоках аира, с другой стороны – частными домами улицы Лодочной, где были сады и огороды не чета нашим… С середины лета, когда созревал лук и до поздней осени, когда вызревали яблоки – нашим основным занятием, геройством и болью были набеги на эти огороды и сады… Там же на Лодочной происходили и основные драки… “Лодочные” пацаны строго охраняли зону своего влияния и простая прогулка по их территории была довольно рисковым мероприятием…

Господи, какой она казалась далёкой – Лодочная… Почти другой конец города!..

Мама, как боевой офицер-фронтовик имела право без экзаменов поступить в институт. И для начала поступила в Университет на журналистику. Однако через несколько месяцев сообразила, что это не для неё и отнесла документы в медицинский.

Я и сегодня не понимаю, как ей удалось его закончить. До сих пор помню как гремит наше главное богатство – трофейная зингеровская швейная машинка с ножным приводом. Мама по ночам шила платья, которые мы днём с тётей Катей продавали на базаре, который находился в конце Красноармейской, и на котором в обмен на платья, по коммерческой цене можно было купить хлеб, молоко, картошку, квашеную капусту – основной рацион минчан…

Зингеровскую машинку, кстати, мама решилась продать, когда я заканчивал Университет (факультет журналистики, кстати). Папа за памятник Ленину в Бобруйске получил большие деньги и мама устроила сногсшибательный ремонт в нашей квартире на Московской, где мы жили с 1950 года, выбросила всю старую мебель – железную супружескую кровать с панцирной сеткой, побитую осколками, самодельный буфет, смастерённый знакомым столяром, бамбуковые этажерки, кадки, в которых росли фикусы и огромная китайская роза и на их место поставив безумно модные “хельги” и полированные шкафы из ДСП. Тогда же решилась судьба швейной машинки. Мне было поручено свезти её в мебельную комиссионку, что я и сделал, сообразив, что пару рублей с этой трансакции совершенно запросто будет зажилить.

Увы!.. Бывшая и, пожалуй, сегодняшняя неслыханная ценность – трофейная швейная машинка с золотыми буквами “Singer” в те времена не представляла никакой ценности и в комиссионку её не приняли, не удалось мне её сменжевать и частным образом… Я плюнул и оставил её в магазине бесхозной…

Когда сказал об этом маме – она заплакала…

Почему заплакала я понимаю только сейчас…

В 1971 году, когда я вступил в первый из моей коллекции творческих Союзов – членом которых я являюсь – Союз художников, мы с папой вдвоём были делегатами Съезда. Съезд художников проходил в клубе Дзержинского. Папа сидел в кресле и всё время поглядывал на потолок…

Потом, неожиданно сказал,–

– Никогда не думал, что он провисит так долго…

В те времена, когда мы жили на Красноармейской и папа «работал у военных» главным скульптором Белорусского военного округа признаком хорошего вкуса считалось украшать фасады и интерьеры зданий богатой лепниной. Вот этим он как раз и занимался, возглавляя «бригаду-гоп», в которую входили все наши родичи – эдакий семейный подряд. Понятия о том, как делается вся эта подвесная красота никто не знал. Папа рассказывал, что только через пару лет он сообразил, что все подвесные украшения можно «вытягивать» с помощью шаблонов, а до того всё лепил вручную и клуб Дзержинского был одним из первых его объектов.

Рассказывал о том, как однажды в актовый зал, в котором он со своей семейной бригадой присобачивал к потолку лепнину вошёл Цинава. Маленького роста, пучеглазый он долго стоял, вертя головой, потом спросил, сколько папа зарабатывает. Услыхав ответ, фыркнул и заявил, что скульптор получает больше чем он – Министр госбезопасности, но, тем не менее, зауважав, позвал в свой кабинет, чтобы похвастаться своими красотами… Как всегда, объекты повышенной ответственности, в данном случае кабинет министра, оформляли не местные, а московские спецы, к тому же, видимо, не гражданские, хотя и в штатском…

По папиному рассказу кабинет Цинавы был ужасен – огромные розетки с цветами и фруктами, Купидоны и т.д., и т.п.

– Ну, как!?.. – спросил Цинава.

Папа возьми и ляпни,–

– Для борделя в самый раз!..

Цинава набычился, но сказал,–

– Ладна, иды…

Неделю в нашей четырёх комнатной квартире стояло гнетущее ожидание чего-то ужасного…

Потом как-то отлегло…

Рассказывают, что в тот же день страшный министр МГБ приказал содрать всех Купидонов, но папу почему-то не тронул…

Меня, как и всех пацанов того времени, взрослые не очень-то посвящали в то, что хорошо знали и понимали сами – вольные разговоры не велись, некоторые темы не обсуждались даже шёпотом, на кухне… Даже в постели… Если бы они случались, наверняка я бы что-то услыхал, моя кроватка стояла через ширму от побитой осколками железной кровати родителей и по ночам я слыхал много чего не предназначенного для ушей маленького мальчика…

Впервые я столкнулся с тем, что не всё в порядке в «датском королевстве» только в 1953 году, когда умер Сталин…

Мы уже два года жили в новой квартире на Московской, я учился во втором классе 1 школы, которая и сейчас расположена на улице Чкалова…

Помню, как билась в истерике наша учительница Нина Георгиевна, как испуганно и безнадёжно молчал класс… Помню, как ревели гудки всех заводов и словно чёрные свечи стояли замершие на улицах люди…

В простенке между окон, что бы не было видно с улицы, папа и мама, держась за руки, глядели друг на друга какими то совершенно сияющими глазами…

Такими глазами, что я, мерзавец, подумал: «Наверно мои папа и мама враги народа… Как можно улыбаться, когда умер Вождь»…

Помню, появилась даже мысль, а не следует ли рассказать об этом учительнице.

Слава Богу, школа несколько дней не работала, а потом эта, мелькнувшая в детской головке мысль, как то сама собой забылась, чтобы во всей своей обжигающей явственности всплыть на много позже – совсем в другие времена…

– А, ведь я был готов заложить папу и маму!..

Но вернёмся в наш двор на Красноармейской…

Был у меня там дружок – Вовуська… Потом он стал кандидатом наук, мастером спорта по стрельбе из пистолета, чемпионом Спартакиады и ещё чего-то Владимиром Фесько… Тогда же – просто Вовуська… Он был постарше и повыше меня и у него в доме была страшная тайна – под родительской кроватью лежала настоящая боевая шашка. С каким замиранием сердца, в отсутствие его родителей, забирались мы под кровать, доставали это стальное, матово поблескивающее чудо, с перетянутой витой проволокой кожаной рукоятью, с темляком, который заканчивался неописуемой висюлькой с бахромой, чёрными ножнами, в которые сабля не вкладывалась, а, словно, всасывалась и, из которых выпрыгивала с мягким металлическим шелестом…

Как мы не повыкалывали себе глаза, не поотрубали руки-ноги, носы и уши, когда играли в войнушку, гоняя по коридору и комнатам того, кому в очередь выпадало быть фашистом?..

По-моему, именно за эти игры с саблей я был впервые безжалостно выдран отцом, который лупил меня раза два в жизни, из-за чего потом искренне горевал, просил прощения и вообще переживал немыслимо…

Там же, уж не помню у кого, в сарае стоял трофейный мотоцикл, который мы почему-то называли «харлеем» и, который иногда, опять таки в отсутствие родителей взломав сарай, а попросту выдернув скобу, выкатывали ребята постарше и позволяли нам, мелюзге гурьбой толкать его по двору, а сами рулили, взгромоздившись на кожаное обширное сиденье…

Вообще та жизнь была наполнена событиями таинственными…

Однажды прошёл слух, что милиция накрыла бандитский притон, который находился в выкопанной уркаганами в обрывистом берегу землянке. Мы рассказывали друг другу о том, что воры в этой землянке по ночам дербанили награбленное, пили водку и «использовали» женщин…

Мы нашли эту землянку и пробирались в неё, опустевшую и обвалившуюся, чтобы насладиться ужасом и пряным ощущением порока…

Однажды у наших соседей взломали и ограбили сарай и это тоже родило тьму слухов и домыслов – зачем нужно было ломать замок у соседей, когда рядом были наши закрытые на гвоздик сараи, в которых, так же как и у ограбленных ничего кроме дров не хранилось…

Ого!.. Всё наверно не так просто, наверняка там под дровами пряталось ворованное богатство… Забавно, взломщики, вероятно, думали так же – иначе чего бы им лезть в запертый на замок сарай, вместо того, чтобы просто открыть дверь в нашем.

Но самая загадочная и трагическая история случилась с козочкой, которую мы с тётей Катей выменяли на базаре за три сшитых мамой по ночам платья, выменяли, забыв про хлеб и молоко. Она была совершенно никчемная молоденькая, немыслимо красивая, удивительно ласковая и белая…

Спасибо тёте Кате – она поняла мою детскую, неожиданную любовь к этой несчастной козочке и рискнула многим – мама была девушкой крутой…

Козочка жила у нас с неделю – потом исчезла…

Мне дурили голову, рассказывая, что она забралась в сарае за поленицу дров и я долго-долго ходил к задней дощатой стене сарая слушать, не заблеет ли там моя любимица…

Она не блеяла…

Очень надеюсь, что тётя Катя ухитрилась её продать, и мы её не съели…

Однако и эта боль забылась, прошла.

Умение забывать – неоценимый дар от Господа!

Равно, как и умение помнить!..

Со временем границы города стали постепенно расширяться, открывая новые горизонты…

Вначале в городе появилась папина мастерская… Нужно сказать, что постоянной мастерской у него не было ещё долго. Было много временных – на объектах – на педкорпусе ( в строящемся пединституте, для которого папа лепил бюст Ушинского), потом в аэропорту – эта была довольно долго и именно с ней связана одна история, которая произошла уже в новой квартире на Московской…

Антиобледенители на самолётах в то время работали используя чистейший медицинский спирт. И естественно спирта у нас в доме было хоть залейся. Постоянно стояла огромная двадцатилитровая бутыль, которая закрывалась тяжёлой резиновой пробкой. Как водится на халявный спирт постоянно собиралась шумная компания молодых скульпторов. Постоянные пьянки маму достали и однажды, при всей честной компании она спустила в унитаз 20 литров спирта. Два дня в доме была напряжёнка и тяжёлое молчание. Потом рассосалось, спирта больше в доме не было, но запах папиной мастерской, запах мокрой глины, дерева, гипса – запах мастерской скульптора остался со мной навсегда. И сейчас, когда я вижу папу во сне, я чувствую этот запах въевшийся в каждую пору его тела…

Потом город и моё мировоззрение обогатились ещё одним понятием – «творческая работа»…

Это слово произносилось очень уважительно по вечерам, когда папа поздно не возвращался домой.

Мама говорила:

– У папы творческая работа!..