Читаем Это было в Краснодоне онлайн бесплатно

Поздним вечером 1 апреля 1959 года к небольшому домику, прилепившемуся на краю нового совхозного поселка имени Артема в Донбассе, подошли трое, негромко постучали в дверь:

– Откройте! Милиция…

За дверью засуетились, звякнула и упала задвижка. Уже немолодой, среднего роста мужчина с короткими, подстриженными ежиком волосами, узким лбом и большими треугольными ушами настороженно всматривался в пришедших.

– Подтынный Василий Дмитриевич? – шагнул к нему человек в форме капитана милиции. – Одевайтесь. Вот ордер на арест.

Хозяин дома вздрогнул и, отступив назад, тяжело опустился на стул. Капитан спокойно и неторопливо произвел обыск. Затем подошел к столу, усмехнулся и, не удержавшись, крутнул головой:

– Долго же ты скрывался от нас, Подтынный! А ведь верно в народе говорится: сколько веревочке не виться, а кончику быть. Ну что ж, пошли!

…Следователь положил перед арестованным коробку папирос, спички и, глядя прямо в его бесцветные, беспокойно бегающие глаза, сказал:

– Нам известно, что вы, Подтынный Василий Дмитриевич, будучи комендантом участка, а затем заместителем начальника полиции во временно оккупированном фашистами городе Краснодоне, принимали активное участие в арестах и расстрелах советских граждан, в казни членов подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия», действовавшей во время Великой Отечественной войны. Вот протоколы допросов бывших работников краснодонской полиции, показания свидетелей, опознавших вас на очных ставках. Все эти документы полностью изобличают вас в совершенных преступлениях. Вы будете давать показания?

Подтынный долго молчал. Наконец он с трудом выдавил из себя:

– Хорошо… Я все расскажу…

Он взял из коробки папиросу, закурил, несколько раз жадно и глубоко затянулся.

– У меня не было иного выхода, – глухо, чужим голосом начал он. – Плен, затем концлагерь, скитания по болотам… Я боялся смерти. Добравшись до Краснодона, я решил поступить в полицию. Это было в конце августа 1942 года. Полиция размещалась недалеко от городского рынка, в сером бараке…

Мрачный барак с обвалившейся на стенах штукатуркой и подслеповатыми окнами, густо переплетенными ржавой колючей проволокой, стоял особняком на улице, примыкавшей к городскому рынку. У двери, под уныло повисшим флагом с черной паучьей свастикой, круглосуточно дежурил угрюмый полицай.

Жители города, отправлявшиеся по утрам на рынок с узелком последнего тряпья в надежде выменять на него кусок хлеба, старательно обходили этот мрачный дом. Сюда никто не приходил сам – сюда приводили только под конвоем.

Человек с полицейской повязкой, медленно и тяжело вышагивающий у входа, как бы отделял этот барак от всего остального мира.

Где-то шли жаркие бои. Люди бросались под танки, увешав себя гранатами, закрывали грудью амбразуры вражеских дотов, стояли насмерть за каждую пядь родной земли.

Где-то кипел напряженный труд. Женщины, заменив своих мужей и братьев, ушедших на фронт, вставали у станков, подростки садились за штурвалы комбайнов, варили сталь, ковали броню, вытачивали снаряды.

Где-то формировались партизанские отряды. Во вражеском тылу люди совершали дерзкие рейды, поджигали склады, взрывали мосты, нападали на обозы – делали все, чтобы скорее прогнать со своей земли непрошеных гостей.

А здесь, в этом сером бараке под фашистским флагом, текла своя особая жизнь, полная пьяных разгулов и тревожного ожидания чего-то страшного и неизбежного.

Большая комната с квадратными окнами, выходившими во двор, несмотря на обилие мебели, казалась пустой и необжитой. Лучи солнца, с трудом пробивавшиеся сквозь густую листву деревьев, скупо освещали ее. Хозяин комнаты, видимо, не очень заботился об удобствах и стащил сюда все, что попалось под руку. Вдоль стены выстроились самые разнообразные, словно собранные для коллекции стулья, в противоположном углу под небольшим, вырезанным из журнала портретом Гитлера стояла широкая, ничем не покрытая деревянная скамья. Рядом с ней прижался к стене диван с бесчисленным количеством резных затейливых полок. Самое видное место занимал массивный, обитый зеленым сукном письменный стол.

За этим столом восседал рослый мужчина лет сорока в темно-синем френче, плотно облегавшем грузную фигуру. На бледном одутловатом лице его с крупным прямым носом и мясистыми губами резко выделялись густые мохнатые брови, под глазами отвисали землистого цвета мешки.

Это был начальник краснодонской полиции Соликовский.

Василия Соликовского знали многие жители Краснодона. В город он приехал несколько лет назад, после того как отбыл срок в исправительно-трудовых лагерях. За что он попал туда и сколько пробыл – об этом Соликовский никому не рассказывал.

Поначалу он устроился десятником на одной из доживавших свой век небольших шахтенок. Но продержался там недолго: с людьми десятник обращался грубо, несколько раз приходил на работу пьяным, однажды ни с того ни с сего накинулся на молодого рабочего с кулаками. Незадолго до начала войны его уволили.

После этого Соликовский целыми днями слонялся по пивным, плакал пьяными слезами, ругая на чем свет стоит советскую власть, которая так несправедливо обошлась с ним. В пивных он нашел себе подходящую компанию из мелких жуликов, таких же, как он, пьяниц. Эта компания причиняла краснодонцам немало беспокойства: не проходило дня, чтобы пьяные дружки не затеяли где-нибудь драки, кого-нибудь не ограбили.

Когда с запада донеслись первые отголоски канонады и в городе появились отступающие советские войска, Соликовский внезапно исчез. Рассыльный Краснодонского военкомата, принесший повестку с вызывом на призывной пункт, застал дома только его жену.

– Ушел мой Васенька туда, – махнула она рукой в сторону приближающейся канонады, – не стерпела его душа, добровольцем на фронт побежал.

…Через несколько дней город заняли фашисты, и жители Краснодона снова увидели Соликовского. Он важно шагал по улице в белой папахе с малиновым верхом, в синем старомодном френче и широких штанах с желтыми лампасами. К поясу была прицеплена гибкая ременная плеть.

В таком наряде он явился к начальнику военной комендатуры Краснодона майору войск СС Гендеману. Круто выпятив грудь, молодцевато представился:

– Бывший сотник петлюровской армии, сын помещика. В гражданскую войну участвовал в боях против коммунистов!

Майор пытливо посмотрел в глаза Соликовскому:

– При советской власти чем занимались?

– В основном сидел в тюрьмах, господин майор. За разные дела.

– Хотите служить у нас?

– Рад послужить великой германской империи, освободившей нас от коммунистического ига. Готов на любую работу!

Гендеман черкнул несколько слов на листке бумаги, протянул его Соликовскому:

– Идите к начальнику районной жандармерии гауптвахтмейстеру Зонсу. Будете работать под его непосредственным руководством.

Так Соликовский стал начальником городской полиции.

Начальник жандармерии Зонс познакомил его с Захаровым – следователем по уголовным делам. Узкогрудый, с прыщеватым, желтым, как дыня, лицом, Захаров держался нагло, разговаривал с презрительной усмешкой. В первый же день он зашел в кабинет Соликовского, небрежно развалился на стуле, откинув на спинку рыжую, коротко остриженную голову, и, с наслаждением затягиваясь вонючей немецкой сигаретой, принялся рассказывать о себе: специального образования не имеет, отсидел десять лет за убийство («деваху одну прикончил из ревности»), в тюрьме близко сошелся с ворами-рецидивистами. От них получил надежный адресок и после освобождения приехал в Ростов. Занимался грабежами, однажды чуть не «засыпался», собрался махнуть в Москву, но фронт приблизился к Донбассу, и пришлось застрять в Краснодоне.

– Теперь, значит, нахожусь на службе у фрица, – весело закончил он свой рассказ. – Ты как, сам напросился в полицию или ради заработка? – он сразу перешел на «ты». – А я, понимаешь, люблю красивую жизнь – ну там выпить и еще кое-что… В полиции, я думаю, недостатка на сей счет не будет, а? Лафа, черт побери!

Каждое утро Соликовский чинно направлялся в серый барак, бросая по сторонам свирепые взгляды и помахивая ременной плетью, с которой теперь никогда не расставался. К его приходу вся полицейская команда, состоявшая в основном из его старых дружков – завсегдатаев краснодонских пивных, – уже выстраивалась во дворе. Начальник полиции быстро проводил перекличку, читал по бумажке, присланной из жандармерии, где нужно установить охрану, назначал патрульных. Потом вместе с Захаровым совершал обход арестованных.

В полиции их было много – большая часть барака, отведенная под камеры, была забита до отказа. Стоило кому-нибудь вслух пожаловаться на дороговизну продуктов или косо взглянуть на новоявленных блюстителей порядка, его тотчас волокли в полицию.

После обхода камер Соликовский усаживался за письменный стол у себя в кабинете, шелестел бумагами, перекладывая их с места на место, затем запирал дверь на ключ, строго взглядывал на свободных от патрулирования полицаев, которые играли в дежурке в карты: «Смотрите тут у меня!» – и отправлялся к своему закадычному приятелю Федору Почепцову. Перед войной Федор торговал в ларьке пивом, там и познакомился с ним Соликовский. Когда в городе стали хозяйничать гитлеровцы, Почепцов выхлопотал разрешение открыть собственный ресторан. Здесь, в небольшой грязной халупе с многообещающей вывеской «Зайди, голубчик!», и проводил остаток дня начальник полиции. К ночи его, вдребезги пьяного, любезно доставлял домой сам хозяин ресторана.

…Сегодня начальнику полиции пришлось задержаться в своем кабинете дольше, чем обычно. Гаупт-вахтмейстер Зонс приказал представить в жандармерию сводку о количестве арестованных с указанием причин ареста. Ни Соликовский, ни кто-либо другой из работников полиции понятия не имел о том, как надо оформлять документы. В полиции была одна единственная книга бухгалтерского учета, которую шутки ради приволок как-то один из полицейских. В эту книгу Захаров приказал записывать подряд всех, кого приводили в полицию.

Толстым, словно обрубок, волосатым пальцем Соликовский медленно водил по засаленным страницам, натужно шевелил губами. От непривычной работы лоб его покрылся испариной. Черт их разберет, эти каракули!

Соликовский сердито бросил книгу на стол и, приоткрыв дверь, гаркнул так, что стоявший у входа полицай испуганно присел:

– Захаров!

На ходу дожевывая кусок домашнего пирога, следователь по уголовным делам не спеша подошел к Соликовскому.

– Чего тебе?

– Какой дурак писал в этой книге? Нацарапал, подлец, как курица лапой. Вот, читай…

Соликовский указал пальцем на развернутую страницу. Захаров вытер замасленный рот рукавом гимнастерки, наклонился к столу:

– Сейчас разберемся… Так, Мар-чик-ва… – по складам прочитал он. – Постой, кто же это – Mapчиква?

Он долго соображал что-то, потом захохотал во все горло.

– Тьфу, черт! Так ведь это Марченкова! Ну да! Понимаешь, деваха тут одна попалась мне на глаза. У-у, злая – не подступись! А какая краля, я тебе скажу…

– Да погоди ты с кралей! Сейчас где она?

– Гм, сейчас? – Захаров поморщился. – Выпустил… Высек хорошенько плетью и выпустил. Чего же ее без толку держать? Да тебе зачем она?

– То-то зачем. Зонс требует сведений, сколько у нас арестованных, за что посадили. Надо, говорит, расчистить камеры…

– Ну, это мы мигом. Дай-ка сюда этот талмуд…

Захаров придвинул к столу табуретку, взял карандаш, быстро застрочил им по бумаге. Через несколько минут он протянул Соликовскому исписанный листок.

– Вот, готово. Фриц, он, знаешь, порядок любит. Ему надо все в точности знать. А мы ему и покажем: во вверенном нам городе полное спокойствие, все сыты и довольны. А посему в полиции на сегодняшний день имеется в наличии семнадцать задержанных, из них двенадцать – по причине нетрезвого состояния, остальные пять – за торговлю недозволенными товарами, как-то самогоном. Фамилии арестованных имеются, мера пресечения указана. Подписывай, начальник! Сводка нормальная, показывает, что в городе наступила райская жизнь. Вот увидишь – об этом еще и в газетке пропечатают, xa-xa-xa!

Неожиданно распахнулась дверь. Соликовский повернулся и… замер. Прямо на него шел франтоватый, невысокого роста офицер Красной Армии в суконной гимнастерке с черными обшитыми золотом петлицами, артиллерийской фуражке и щегольских хромовых сапогах.

Офицер подошел к Соликовскому, лихо отдал честь и отрапортовал:

– Подтынный! Явился в ваше распоряжение.

Только теперь Соликовский увидел, что у офицера не было никаких знаков различия. На петлицах остались лишь темные квадраты от лейтенантских «кубарей», вместо звездочки на черном околышке фуражки виднелась аккуратно заштопанная дырочка.

Чувствуя, как кровь понемногу снова приливает к сердцу, Соликовский перевел дух.

– Тьфу, черт… Откуда ты такой взялся?

Подтынный неловко замялся.

– Да так… издалека. Одним словом, с той стороны…

Соликовский понимающе хмыкнул:

– Гм, ясно… У Зонса был? Ну вот что: человек ты, видать, грамотный, будешь в полиции ответственным дежурным. Возьми вон ту книгу и записывай в нее всех, кого приводят. В общем учетом будешь заведовать, ясно? – И, окинув взглядом Подтынного, хмуро добавил: – А эту чертову форму сними немедленно. Нечего людей пугать. Ходишь, как чекист…

– Не разжился еще… – развел руками Подтынный.

В кабинет осторожно протиснулся здоровенный полицай с нескладным, почти квадратным туловищем, длинными руками и короткой бычьей шеей.

– Ты что хотел, Лукьянов? – спросил Соликовский.

Тяжело переваливаясь с ноги на ногу, Лукьянов медленно подошел к столу, положил перед Соликовским узкую белую полоску бумаги, тщательно разгладил ее своими черными потрескавшимися ладонями.

– На дверь у хлебного ларька кто-то наклеил, – глухо пробасил он. – Шел по улице, вижу – столпился народ, читают. Еле отодрал.

Соликовский поднес бумажку к глазам, потом оторопело посмотрел на полицая, перевел взгляд на спокойно курившего Захарова. Бледное лицо его постепенно начало багроветь, левая бровь поползла вверх, глаза налились кровью. Сжав рукоять плети, он что было сил стеганул ею по столу.

– Кто писал? Своими руками задушу гада! Ну?!

Лукьянов исподлобья взглянул на своего начальника, переступил с ноги на ногу:

– Допытывался у тех, что стояли возле ларька. Молчат…

Захаров перегнулся через стол, пробежал глазами по ровным строчкам:

«Долой гитлеровские двести грамм, да здравствует сталинский килограмм!»

Захаров удивленно присвистнул:

– Та-а-ак…

В комнате стало тихо. Тонко взвизгнув давно не мазанными петлями, глухо стукнула о косяк распахнутая настежь форточка.

Взгляд Соликовского скользнул по столу и вдруг остановился на забытой сводке, только что составленной Захаровым. Будто невидимые пружины подкинули его грузное тело:

– Зонс! Повесит, как узнает. И глазом не моргнет.

Отшвырнув ногой стул, Захаров вынул изо рта папиросу, процедил сквозь зубы:

– Не поднимай паники, начальник! Зонсу незачем знать про эту паршивую бумажку. Понял?

Он взял со стола злополучный листок, старательно изорвал его в мелкие клочья.