Читаем Это было на фронте онлайн бесплатно

— Вот мы и дома!

Сказанное солдатом слово «дома» удивило Шестакова. Разом вспомнились последние сутки, проведенные в дороге. Кажется, год прошел, как он проехал на грузовике замерзшую Оку и завтракал на продпункте в Сухиничах. «Дома». Это всегда значило — пища, отдых, сон в тепле. Шестаков, держась за кабину, приподнялся в колыхавшемся кузове, глядел вперед и по бокам. Никакого намека на жилье. Все бело, занесено снегом, залито луной.

Машина накренилась — вот-вот опрокинется, выправилась, пошла влево, под уклон. Одновременно Шестаков увидел человека, грузовик у снежного холма, людей. Ветер пахнул дымком — настоящим, от жилья. Приехали!

Пока Шестаков перелезал через борт, пока доставал рюкзак, солдаты и водитель со старшим сержантом убежали к другой машине. Оттуда донеслись голоса. Потом в тишине зазвучал один голос — глуховатый, отрывистый, властный:

— Восемь часов ездили? Всю ночь ждать вас? Машины посылать на выручку?

Кто-то говорил неразборчиво. И опять голос — резкий, требовательный:

— Что, дорога? Асфальт после войны будет. На колеса цепи надеть — ума надо много? На авось живете, на нянек надеетесь! Такого разгильдяйства и в пехоте нет… Я вам приставлю нянек!

И приставил:

— Водителя Лобова от боеприпасов отстранить. Пусть картошку возит! Старшему сержанту после разгрузки прийти в штаб. Там поговорим.

Шестаков, расправляя на плечах лямки рюкзака, вспомнил, что не успел на полушубок пришить погоны. Он поправил шапку, вышел из-за машины. Знакомые солдаты шагали навстречу. Водитель на ходу шепнул Шестакову:

— Командир дивизиона… в шинели который.

У порожнего грузовика стояли люди в полушубках. Костромин один был в шинели. Луна неслась в прорыве облаков. Блестели большая пряжка ремня и маленькие пряжки портупеи, блестели карабинчики на планшетке и хромовые сапоги командира дивизиона. Роста среднего, но длинная шинель придавала фигуре стройность. Не видя Шестакова, Костромин кому-то приказывал:

— Воду и масло слить. Машину загнать в ровик. Все.

И, круто повернувшись, зашагал в сторону. Шестаков догнал его.

— Товарищ Костромин!

— Да?!

В коротком слове удивление: назвали просто по фамилии. Стоит, смотрит.

— Я назначен к вам заместителем по политчасти, — сказал Шестаков и перевел дух.

— А…

Пауза. И поспешно:

— Хорошо. Очень хорошо.

Сдернул перчатку, протянул руку. Шестаков тоже снял перчатку. Рука командира дивизиона небольшая, но сильная, костистая.

— Здравствуйте. С прибытием. Товарищ…

— Шестаков, старший лейтенант. — И смутился, почувствовав, что рука его прилипла к руке Костромина. — Извините. В дороге буксовали, елки рубили, смола…

— Ха! — командир дивизиона глуховато рассмеялся. — Значит, и вы с этой машиной горя хлебнули? Разгильдяи! Да что ж вы из дивизии не позвонили? Встретили бы.

— Штабной офицер звонил, но, видно, с вами связи не было, — простодушно сказал Шестаков.

Ох, как взметнулся Костромин!

— Как связи не было? Была! Это телефонист дремал. Ну, разгильдяи! Разберусь. Я им приставлю нянек!

Через четверть часа они были в жарко натопленной землянке. Командир дивизиона предложил Шестакову раздеться, указал на самодельную табуретку. Сам, как был в шинели, в шапке, сел на топчан, облокотился на стол. Стол был прочный, из толстой доски, ножки врыты в землю. И Костромин, казалось, сел прочно, надолго. Но нет, вскочил. Откинув полу шинели, достал кожаный портсигар, не разминая, кинул в рот папиросу. Нагнулся к коптилке на столе, язычок пламени со жгутом копоти заметался. Шестаков разглядел щеки — чистые, обветренные; тонкие крылья носа вздрагивали; верхняя губа припухлая, а подбородок с порезом от бритья и шея — худые.

Затянувшись, Костромин пустил дым к потолку, завешанному плащ-палатками. Пристально посмотрел на своего нового замполита. И заговорил отрывисто, с места в карьер:

— Дивизион наш недавно слепили. Каркас, так сказать. По два человека на орудие — артиллеристы, остальные так, всякие. Комбата нет, трех взводных нет, много рядовых не хватает. Но числится — дивизион, да еще отдельный, на правах полка. — Костромин усмехнулся, сдвинул шапку на затылок. Продолжал с деланной веселостью: — Впрочем, правами пользоваться не приходилось. А вот когда по шее дают, то тут полным весом, как полковому. Ну, вот…

— А что, прежнего замполита от вас отозвали? — спросил Шестаков.

— Какого прежнего? Не было его вовсе. В одной батарее есть замполит, вот он и составляет бумажки, какие политотдел требует. — Он помолчал, попыхивая папиросой. Добавил: — Но в общем-то с этим делом неплохо. Боевые листки выпускаются, политзанятия взводные проводят, приказы читают. Что там еще…

Взглянув на некрупное, пожилое лицо заместителя, встретив его внимательный взгляд, Костромин заговорил торопливо, резковато:

— Хотя, может, и не все хорошо. Я не вникал. Некогда. Затишье на фронте может кончиться. А пушки сами стрелять не будут. Орудийные расчеты сколачиваю. Разведка, связь, оборудование позиций. Вот. Так что, товарищ старший лейтенант, договоримся сразу. По своей части — вы в дивизионе хозяин. Но людей надо подтянуть. Понимаете, четкости нет. У пехотинца винтовка или автомат — и вот уже воин. А пушка-привередница целого коллектива требует. О батарее, дивизионе — говорить нечего. Это — механизм!

Капитан, не глядя, швырнул к железной печке потухшую папиросу, протянул руку. Только теперь взял со стола сложенный вдвое листок — направление Шестакова. Прочитал. Спросил мельком:

— В артиллерии вы когда-нибудь служили?

— Нет, никогда. В гражданскую был политработником. В этой войне пока никем не был.

Шестаков напряженно глядел в серые прищуренные глаза командира дивизиона. Ждал. Но Костромин, не сказав ничего, поднялся с топчана. Шагнул, нагнулся перед печкой, раскинув по земляному полу низ шинели, подкинул на жар несколько дощечек. Они вспыхнули скоро, жестяный чайник на печке тоненько запел.

Капитан к столу не вернулся. Стоя посреди землянки, сказал:

— Кипяток готов. Пришлю ординарца из батареи, он вам чай организует и все прочее. А я, понимаете, у себя съестного не держу, мыши одолели.

— Спасибо. Не надо ничего. У меня все с собой, — Шестаков указал на рюкзак в углу. Не без колебания предложил: — Может, и вы чаю бы выпили?

— Извините, три часа уже. В штаб надо, в батареи надо. А там — на наблюдательный пункт. В батарее позавтракаю.

И уже от двери:

— Вот так каждую ночь почти. Пустяк, а разбудят. Машина с боеприпасами, видите ли, не потерпела ли аварию? Нянька им нужна, разгильдяи!

И неожиданно весело:

— А рюкзак вы свой на стену повесьте, а то мыши изгрызут. Хотя они, черти, и с потолка из-за плащ-палаток прыгают.

Костромин ушел. Шестаков огляделся. Поднял с пола рюкзак, стал развязывать.

Капитан Костромин прочертил остро заточенным карандашом тонкую, как паутинка, линию на белом поле планшета. Линия пересекалась с другой. Капитан взял мягкий карандаш, обвел точку в перекрестии аккуратным кружком. Еще одна цель. Дзот. Что-то много их за последнюю неделю. И когда только немцы успевают! Или новые части подтягивают?

За вчерашний день командиры батарей засекли с двух наблюдательных пунктов сразу четыре цели. Это при такой-то естественной маскировке — выпал снег. Капитан решил проверить. Сегодня весь день лазал: по траншеям — чуть ли не на четвереньках, по открытой местности — ползком, в белом халате. Вместе с командирами батарей измерял углы стереотрубой, уточнял расстояния. Из двенадцати целей на выбор Костромин поставил под сомнение только одну. По остальным хоть сейчас открывай огонь. Был бы приказ.

Капитан отодвинул коптилку на край стола, достал из планшетки сложенную гармошкой карту, расстелил ее рядом с планшетом. Стал глядеть на черное стекло закрытого снаружи оконца, единственного в блиндаже-землянке. Так он делал всякий раз, когда глаза переставали различать тонкие линии: от черного стекла — к белому полю планшета. Помогало.

На карте аккуратные знаки красным карандашом: кружочки с рожками, треугольники и линии — прямые, ломаные, зигзагообразные. Вместе они, штрихами, вырисовывают что-то похожее на лук, повернутый на запад. В середине — двенадцать орудий дивизиона, справа и слева, вразлет — позиции пехотных полков. Вместо тетивы — пунктиры колючей проволоки, пересекшей белое пространство нейтральной полосы, и западнее — знаки уже синие. Там немцы. В синие знаки и линии опять вкраплены красные — это дивизионные ориентиры.

Капитан привычно уменьшил масштаб планшета в четыре раза и мысленно наложил его на карту. Ориентиры совпали, саранчой осели между ними вражеские огневые точки. Теперь он видел их рельефно, как на местности.

На стене землянки другая карта. Ученическая. Европейская часть СССР. При скудном освещении видна только звездочка — Москва да красные флажки на булавках — линия большого фронта. Волга уже далеко в тылу. Флажки выстроились почти по прямой линии с севера на юг — от Ленинграда до Таганрога. Только у Курска они вырвались вперед и замерли в напряженном ожидании… На эту карту не наложишь планшет, даже мысленно. Планшет в сравнении с этой картой — песчинка на левом крыле Западного фронта. Хотя и необходимая…

Черное стекло оконца больше не помогало: глаза окончательно устали, и капитан закрыл готовальню. Разогнул занемевшую спину, потянулся до хруста в суставах.

— Шабаш! Как с ужином, Громов?

— Разогревается, товарищ капитан.

Ординарец Громов, по-турецки поджав под себя ноги, сидел у железной печурки, где дружно горели доски от снарядных ящиков. Пламя освещало его молодое, мальчишеское лицо, шапку-ушанку, сдвинутую на затылок. В его напряженной позе, в серых глазах с белесыми ресницами — внимание и восторг: он читал книгу. Книга была толстая, с пожелтевшими, обтрепанными листами. Одна из тех, что на привалах, в окопах и землянках служила верой и правдой своим случайным хозяевам; многие так и не успевали прочитать ее до конца между двумя боями.

— Вот здорово! — воскликнул Громов, оторвав взгляд от книги. На раскрасневшемся от огня лице — улыбка.

Капитан, вкладывая планшет в чехол, позавидовал.

— Ну что ты там вычитал, рассказывай.

— Как тут написано — не расскажешь, товарищ капитан. Здорово написано!

— О чем же?

— Про войну, про любовь.

Капитан, усмехнувшись, сказал:

— По-моему, война и любовь — вещи разные, и писать о них следовало бы порознь.

Громов поправил шапку, совсем съехавшую на затылок, сказал твердо:

— Только про войну — это в уставах и наставлениях писано. А только про любовь — в серенадах поют.

— Ого! Не плохо сказано, — похвалил капитан. — Как книга-то называется?

— «Айвенго».

— А, читал, читал. Поучительная книга.

Теперь усомнился Громов.

— Интересная — да, но что ж в ней поучительного, если теперь все другое: и люди, и обычаи, и техника? Вот я сейчас описание рыцарского турнира читал. Очень захватывает. А только все на сказку похоже. Да вы представьте себе, товарищ капитан: выехал, скажем, один такой грозный рыцарь. В тяжелых доспехах, с опущенным забралом. Конь под ним пляшет. Гордо глядит, значит, кто против него осмелится. А против него стоит самый что ни на есть хлипкий солдатик с автоматом в руках. Солдатик — чик по коню и по рыцарю короткой очередью, и все. И учиться тут нечему: нет ни коня, ни рыцаря!

Капитан рассмеялся.

— Ну и фантазер ты, Громов! — И тут же лицо его стало серьезным. Он спросил: — А ты обратил внимание, как рыцари владели копьем, мечом, шпагой?

— Как черти, товарищ капитан! Теперь такие мастера, пожалуй, только в цирке бывают да среди спортсменов.

— Вот. А почему бы нашим солдатам и командирам не овладеть так винтовкой, пушкой, батареей? Смекаешь, что тогда было бы?

Коптилка на столе зафыркала, готовая взорваться. Громов с трудом задул пыхавшее вверх и в стороны пламя. Выждав, на ощупь отвернул горелку, подсыпал соли в бензин, чиркнул зажигалкой. Заметив, что его начальник о чем-то задумался, Громов отошел опять к печке, сел на прежнее место.

Легкий, шутливый разговор с ординарцем. И вот мысли Костромина свернули в привычное русло…

Затишье на фронте Костромин называл «учебной войной», «тихим боем». Он внушал своим офицерам, что в тихом бою тоже существуют и победа и поражение. Кто спит и теряет время, тот проигрывает. Если в начале войны приходилось беречь каждый снаряд, то теперь тыл давал все больше орудий и боеприпасов. Количество артиллерийских стволов на километр фронта непрерывно возрастало. Увеличилась плотность огня, и среди артиллеристов-некадровиков появилось нечто вроде афоризма: «Пускай снаряд в сторону врага. Снаряд сам найдет цель». Это удобное прикрытие невежества и лени, считал Костромин. Владея многими видами стрельбы, он стремился передать свои знания командирам батарей и взводов. Его раздражали те из них, которые делали все «приблизительно» и на «авось».

Объяснять, учить их нелегко, потому что многие офицеры окончили в войну лишь скороспелые курсы младших лейтенантов. Еще трудней было управлять людьми и отвечать за их поступки. И совсем трудно — доказывать и внушать людям совершенно очевидные истины, против которых никто и не возражал.

Не возражать, но и не принимать близко к сердцу — вот что страшно!

Всякий раз Костромин испытывал мучительное чувство неловкости, когда приходилось повторять подчиненному то, что тому самому давно было известно. В таких случаях Костромину припоминалось какое-нибудь совещание, когда недалекий начальник — а такие встречались в армии военного времени — в течение часа говорил о том, о чем можно было сказать за десять минут или, еще лучше, не говорить совсем. Но, делая внушение своему подчиненному, капитан иногда со злостью ловил себя на том, что с его языка срывались именно те самые фразы, какие он слышал на одном из никому не нужных совещаний.

«Черт знает что», — со злостью думал капитан и, если позволяли обстоятельства, откладывал разговор с подчиненным до другого раза.

— Ужин готов, — доложил Громов.

— Раз готов — будем ужинать! — Костромин словно обрадовался тому, что его отвлекли от мыслей, которых все равно сейчас не додумать до конца.

Громов поставил котелки на стол. В одном — каша с мясной тушенкой, в другой — чай. Нарезал хлеба, открыл банку со сгущенным молоком.

Наливая себе в кружку чаю, Костромин спросил:

— Что нового?

— Ничего особенного, товарищ капитан. Разве вот повара Кискина в третьей батарее чуть не избили.

— За что?