Читаем Эпоха мелких чудес онлайн бесплатно

«Смешно, не правда ли? Ну вот, — хрипел из-под стола древний дешёвый магнитофон, — и вам смешно, и даже мне…»

— Выключите это!!!

Голос ввалившегося в кухню Владимира ненадолго заглушил песню, но упрямая китайская техника продолжила: «По чьей вине? По чьей вине?» Мелодию оборвал сухой щелчок, и магнитофон, недовольно погудев, затих. Плёнка кончилась. Семён со вздохом полез под стол.

— А всё-таки, дядя Сосо, в иные времена его бы за такие песни просто расстреляли, — донеслось оттуда сквозь звуки непонятной возни.

— Возможно, — откликнулся дядя Сосо, невысокий пышноусый осетин лет сорока, откладывая прочитанную газету. Улыбнулся, взглянув на покачивающегося Владимира. В свете тусклой общественной лампочки блеснули жёлтые глаза. — А может быть, и не расстреляли бы. Может быть, он просто пел бы другие песни. Правильные песни.

— И это возможно, — пропыхтел Семён, выбираясь из-под стола. Отряхнул испачканные штаны и уселся обратно за стол. На кухню возвратилась тишина, нарушаемая лишь шелестом очередной газеты дяди Сосо, да дребезжанием кассеты, которую Семён перематывал, нацепив по старой привычке на карандаш.

Владимир, прислонившийся к покрытой облупившейся масляной краской стене, медленно багровел. Наконец его прорвало.

— Везде! Везде одно и то же!

Владимир театрально воздел левую руку, потом неожиданно махнул и с горечью констатировал:

— Нигде за человека не считают…

Дядя Сосо, не отрываясь от чтения, сочувственно покивал. Семён же неторопливо повернулся и смерил Владимира саркастическим взглядом.

— Смешной ты, Володя.

— Чем это я, по-твоему, смешной? — вновь повысил голос Владимир.

— Пришёл пьяный. Шумишь вот по пустякам. — Семён аккуратно убрал перемотанную кассету в истёртую коробочку. — Сказал бы толком, что у тебя стряслось, что ли? Глядишь, и поможем чем.

— Рассказать? А что? — Возмущение в голосе Владимира сменилось воодушевлением. — Это можно!

— Если дядя Сосо, конечно, не возражает, — уточнил Семён.

— Дядя Сосо… — осетин выдержал небольшую паузу и улыбнулся. — Дядя Сосо не возражает. Рассказывайте, Владимир Семёнович. Мы слушаем.

Владимир вышел на середину помещения, встал в позу, откашлялся и приступил:

— Безнадёжная, безумная, бумажная муть измарала грязью чернил чело века… Проведите! Проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека.

Его голос, чуть хрипловатый хорошо поставленный голос актера, постепенно креп. Сквозь обычное декламаторское завывание прорывались неподдельные чувства.

— Я три дня и три ночи стоял, как влитой, — тучи сыпали морось, грозя простудой, — с номерком на руке, мёртво стиснут толпой, — Владимир покачнулся и нетвёрдой рукой обвел кухню, — в ожидании встречи, как чуда. Я три дня и три ночи, — он ещё раз покачнулся и, отступив на шаг, опёрся о выключенную плиту, — бессонных и злых, продержался без веры в удачу. В давке рёбра ломали и били под дых, но вернул я с процентами сдачу.

Семён непроизвольно поёжился, ощутив ноту мрачного удовлетворения, прорезавшуюся в голосе Владимира.

— Наконец, на четвёртый, продрался сквозь тьму. Свет из двери — ожоги оставил на веках! Проведите, проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека! — Владимир внезапно выбросил руку, будто указывая на кого-то, невидимого слушателям, шатнулся вперед, чуть не упав, опёрся на стол и, резко сбавив тон, продолжил:

— А в ответ: «Кто ты? Кто? Мы не знаем тебя! Где его дело? И где — бумаги? Ждут давно его охрана и кобеля в исправительно-трудовом лагере…» Где он? Где?! Неужель его нет? Нет за пазухой камня! Я по важному делу! Вот же! — слышите? — грохнула дверь в кабинет!

Дверь кухни и в самом деле со скрипом отворилась, и в кухню бочком втиснулся Нитро. Судя по туго набитому допотопному портфелю в руке, он опять собрался на несколько дней спастись от каких-то семейных неурядиц на служебной жилплощади своего друга Ручника. Нитро был, как обычно, очень коротко подстрижен и минимум неделю не брился, что вкупе с мешками под глазами придавало его круглому лицу совершенно неповторимый колорит.

— Ажно эхо пошло по отделу… Двадцать лет… Понимаешь ли ты?! — продолжил Семёнов, оборачиваясь.

— Приветствую! Братишу моего дорогого сегодня не видели? — жизнерадостно поинтересовался Нитро.

— Нет, — неожиданно спокойным и практически трезвым голосом ответил Владимир. — А что такое?

— В конторе был? — вмешался Семён.

— Не, не был, — сказал Нитро, ставя портфель в угол. В портфеле звякнуло и булькнуло.

— А число сегодня какое, помнишь?

— Не, не помню. Какой-такой павлин-мавлин?

— Так иди скорее! Сегодня же зарплату дают! Думаю, и Ручник там.

Нитро снова поднял портфель и развернулся к двери.

— Э, стоп! С портфелем не потащусь. Дядя Сосо, не присмотрите?

— Присмотрю, отчего же не присмотреть? Прокладки принес?

— Угу. Завтра поменяю. На свежую голову. — Нитро опустил портфель на прежнее место и покинул кухню — настолько быстро, насколько это позволяли его объемистая комплекция и узкая кухонная дверь.

— Двадцать лет… Понимаешь ли ты?! — двадцать лет! — с начала фразы продолжил Владимир. — Словно камень в торбе я таскал свою душу. Был я киноактёр и — посмертно — поэт, а в театре сыграл Галилея, Хлопушу… — Голос Семёнова резко затих. — Я устал от борьбы против ватной стены, в сорок два мир покинув подлунный… Надо мною, лежащим в тисках тишины, жизнь текла в свистопляске безумной! Вечность, миг ли прошли — отворили тюрьму! Что же дальше? Как жить?! — От напряжения на шее Владимира выступили жилы, голос гремел так, что в чашке дяди Сосо задрожала ложка. — И спросить-то — некого. Проведите! Проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека…

Семёнов тяжело опустился на ближайший свободный табурет. Некоторое время на кухне царила тишина. Затем дядя Сосо, улыбаясь, покачал головой:

— Странный гость…

— Подозрительный гость! — кивнул Семён, глядя на Владимира.

— И кому же он может довериться? — поинтересовался дядя Сосо. Фыркнув, Семён махнул рукой:

— Мало, что ли, таких, что за евро горсть подарят ему своё сердце? — и тут же, без перехода, ломая навязанный ритм, заявил: — Однако всё это лирика, и не более того.

— В каком смысле? — поднял на него взгляд Семёнов.

— В том, что подобным образом, Володя, ты будешь добиваться своего до второго пришествия, — ухмыльнулся Семён. — Проще надо быть.

— То есть? — Семёнов потряс головой. — Не понимаю…

— Поставим вопрос так: ты — кто?

— Я? Человек!

— А точнее?

— Владимир Семёнов, кто ж ещё!

— Не-а… — Семён зевнул. — Никакой ты не Владимир Семёнов.

— Чего? — У Семёнова отвисла челюсть.

— Точнее, Семёнов, да не тот. Тот — умер. И похоронен давно. И справка об этом — с печатью — у наследников лежит. И скелет в могилке. Или у тебя прах в урне? А, неважно.

— А как же я?

— А ты — некто Семёнов, однофамилец покойного, вынужденный мигрант невесть откуда. Не родня. — отчеканил Семён чуть ли не по слогам. — А стало быть — свободен. Гуляйте, гражданин Семёнов.

— Но я же… это же я и есть! Я же вернулся…

— Ага, — равнодушно согласился Семён, — вернулся. Живой такой, весёлый, всем интересуешься. — Он прищурился, глядя Владимиру в глаза. — Небось, ещё и денюшков хотишь, да? А может, ты и вовсе не Семёнов. Так, мошенник какой-то, прикрывающийся честным именем покойного. А?

— Э, Семён, ты это… того… не гони. — Владимир помотал головой, как бы отгоняя наваждение.

— Я не гоню, я тебе ситуацию обрисовываю. Думаешь, тут все только и ждут, чтоб тебя любимого опознать? Ты в зеркало давно смотрелся?

— Ну… С утра, когда брился…

— И что там увидел, помнишь?

— Себя, а что?

— А лет там тебе сколько, молодой человек?

— Ну…

— Вот-вот! А сколько должно быть? А те двадцать с хвостиком, которые ты там провёл?

— Так ведь говорят, что это у всех так? — Владимир беспомощно развёл руками.

— И что с того, если теперь твои дети вдвое старше тебя? Думаешь, оно им надо, папашу дорогого опознавать? Вернулся, понимаешь…

— Семён! — Дядя Сосо отложил газету и строго посмотрел на собеседника. Очень строго.

— Извините меня, пожалуйста, — огрызнулся Семён, — но я юрист. И должен думать о людях профессионально. Заранее. Чтобы потом чего не вышло. — Он встал и подошёл к плите. — Чаю кто-нибудь хочет?

— Не откажусь, — отозвался дядя Сосо. — Но вот о людях думать надо лучше. Люди у нас хорошие. Просто им время неудачное попалось.

— Ну ладно, давайте считать, что я не прав! — Семён открыл кран и сунул старенький металлический чайник под струю. — Люди у нас хорошие, дети спят и видят, как бы им родного папу признать, а все продюсеры только и мечтают доходами от записей поделиться… А толку-то? Откуда им знать, что он и в самом деле он?! — Он ткнул наполненным чайником в сторону Владимира. Плеснуло. Схватившись за голову, Семёнов раскачивался на табуретке, бормоча себе под нос:

— Что же ты говоришь такое, Васёчек, что же ты говоришь-то…

— Меня Семёном зовут, Володя, — сбавив немного тон, поправил Семён. Поставил чайник на плиту, включил. — А что делать? Вон, слыхали про мужика, который себя вернувшимся этим объявил, как его… Ну, который в девяностом на машине разбился. И ведь похож, зараза, и поёт так же! Ничего тут не поделаешь, жуликов развелось, как грязи. Думаешь, к твоим такие же умники не подкатывались?

— А что делать-то, мне-то что делать? Я же настоящий…

— И чем ты это докажешь? А главное — как?

— Не знаю… А как?

— А… — Семён выключил воду. Бухнул чайник на задребезжавшую плиту. Потом хлопнул ладонью по раковине и неожиданно широко улыбнулся. — А ведь есть способ! Берёшь бумагу, ручку и пишешь исковое заявление. В суд. О признании себя любимого собой любимым. Живым. И всё!

— А… Как же тогда… — Семёнов, не договорив, взглянул на собеседника.

— А вот это уже будет проблема суда. Пусть приглашают экспертов, справки оформляют, свидетелей опрашивают… Заодно и деток твоих вызовут. Хрен знает, должна же быть на свете хоть какая-то справедливость! Может, они и так тебя узнают?

— Ну… — Владимир помялся. — Должны. Они у меня хорошие. Это я вот… возвращенец.

— Вы, Владимир, тоже хороший человек, — веско сказал дядя Сосо, ткнув пальцем в район потолка. — Я в вас верю.

— А что мне тогда с комиссией делать?

— Что? А, комиссия… Да плюнь ты на неё, — отмахнулся Семён. — Статус возвращенца у тебя уже есть, жильё и пособие дали, а остальное всё равно только по суду…

Дверь снова отворилась. Вошёл слегка заснеженный, явно с полдороги вернулся, Нитро.

— Я портфель, того, заберу, — пробормотал он. — Так как-то спокойнее всё же. Спасибо, что присмотрели.

Из-за его спины выскользнула крупная, ухоженная волчица с белым конвертом в зубах и подошла к Семёну. На лице Владимира появилась гримаса напряжения. Как и любой новичок в квартире, он побаивался соседки, но старался это скрывать. Дядя Сосо, напротив, на правах старожила улыбнулся вошедшей:

— Здравствуйте, Галина Николаевна…

Помянутая благожелательно повела хвостом. Семён, приняв письмо, вздохнул:

— Что, прочитать? — И, не дожидаясь ответа, принялся вскрывать конверт.

— Ну, я пошёл. Если что, считайте меня кем-нибудь. — буркнул Нитро и вновь покинул помещение. Теперь уже окончательно.

— Так, — сказал Семён, разворачивая сложенный вчетверо тетрадный листок. — Пишет тебе, тётя, наш малыш Фенечка… Что там у нас? А, вот: «Здравствуй, дорогая тёть Галю! Надеюсь, у вас тамо усё хорошо. У меня здесь тоже усё хорошо. И кормят хорошо. И командиры хорошие все. И неуставных отношениев тоже никаких нету. Так что ты не беспокойся напрасно. А недавно я получил благодарность в приказе — за поимку двух нарушителей границы. Жалко, отпуск не дают. А домой мне уже скоро, так что ждите. А напоследок ещё прошу: пришлите мне, пожалуйста, новый ошейник против блохов…»

На плите тихонько завёл свою песню закипающий чайник.

Ночь на воскресенье выдалась ясной, и даже здесь, фактически в центре Москвы, звёзды были видны на удивление хорошо. Разогнавший тучи арктический антициклон принёс с собой заморозки, от холода не спасал даже надетый под форменную оранжевую куртку тёплый свитер. А ещё Семёну очень хотелось спать — как и всегда, — и от этого было ещё холоднее.

— Погода, однако, мерзкая, — отметил он, ни к кому особо не обращаясь. Подумал немного и уточнил: — На прошлой неделе куда лучше было.

— Да уж не май-месяц, — послышалось сверху. Там, зацепившись задними лапами за крепкую ветку метрах в четырёх над землёй, висел Гарик, сосед по подъезду.

— Ещё и зажигалка сдохла. — Семён ещё раз крутанул колёсико пальцем. Кремень с треском выскочил и канул куда-то в заиндевевшую апрельскую травку. — От тебя прикурить можно?

— Не-а, не выйдет. У меня слишком сильная манифестация стихии земли, — важно, баском, пояснил Гарик и, разочарованно вздохнув, добавил: — Никакого огня — напалм один. — В подтверждение своих слов он смачно харкнул на дорожку. — В отца пошёл. Вот матушка — та да, может.

— Не плюй, не верблюд! Чему тебя отец с матушкой учили? Дорожку после субботника только отчистили! — проворчал Семён, машинально вертя в пальцах сломанную зажигалку. — Сходить, что ли, новую купить, пока ларёк не закрылся? Хотя он вроде круглосуточный… Да и лениво что-то.

— Да тебе всё — лениво… — хмыкнул сосед.

Из-под соседней скамейки донёсся громкий всхрап. Под ней ещё с вечера завалялся медведь-душили, явно приблудный — с Новинского бульвара, от посольства. Лежал он в абсолютно человеческой позе, на спине, раскинув в стороны лапы. Рядом валялись пустая бутыль из-под водки и изорванный в пьяном угаре баян, традиционная же шапка-ушанка удерживалась на лохматой голове каким-то мистическим образом.

— Храпит, придурок, — проворчал Гарик. — Занёс же чёрт сюда.

— Угу. — Семён бросил взгляд на высунувшуюся из-под скамьи лапу в прохудившемся кирзовом сапоге. Лапа подёргивалась — очевидно, душили что-то снилось. — Странно, что он не в лагере ночует.

— Может, питерский? Приехал и заблудился…

— Питерские вроде белые все?

— Да нет, разные. Как у нас. Кстати, ты не знаешь, что это они все с балалайками ходят?

— Тенденция, однако! — Семён со вкусом зевнул. — Как видишь, не все. С гармошками тоже многие, а я как-то одного даже с аккордеоном видел. А в Воронеже — на днях по радио слышал — двое с гитарами завелись. Ходят вместе, на ходу играют и песни поют. Или не в Воронеже? Не помню точно.

— Тоже придурки, — резюмировал Гарик. Словно отвечая ему, душили выдал ещё одну руладу и умиротворённо зачмокал. — Может, пугнуть его? — Кажущийся в подобном положении сигарообразным Гарик слегка пошевелился. — Я как раз новый прикол слышал: подходишь к спящему душили и орёшь ему на ухо: «Стройбат!»…

— Уймись! — одёрнул Семён. — Во-первых, зачем? Он тебе ничего плохого не сделал. А во-вторых, кто потом за ним кучу убирать будет? Ты, что ли? Или деда Нафаню попросишь?