Читаем Эпоха харафишей (ЛП) онлайн бесплатно

В сумраке раннего страстного утра, на пешеходном переходе между смертью и жизнью, на виду у неспящих звёзд, в месте, где слышны радостные неясные песнопения, шёл разговор, в котором воплотились выпавшие на долю нашего переулка испытания и радости.

Он шёл, прощупывая свой путь концом толстой палки — его наставницы в вечном мраке. Он знал, где находится, по запаху, счёту шагов, степени слышимости песнопений и внутреннему вдохновению. Дорога, лежавшая между его домом на кладбищенской возвышенности и переулком, была самым трудным отрезком пути к мечети Святого Хусейна, но вместе с тем и самым приятным. Внезапно до его острого слуха долетел плач младенца. Наверное, то было эхо, усиленное в этот рассветный час. На самом деле, от хмельного состояния его пробудили видения и упоение от святых гимнов. В такой час матери всецело отданы заботе о своих детях!.. Вот шум усилился и приблизился, и совсем чуть-чуть, и он поравняется с ним. Он откашлялся, чтобы не случилось столкновения с кем-нибудь на пути в этот утренний час. Он задавался вопросом, когда же ребёнок прекратит плакать, чтобы сердце успокоилось, и чувство благоговения вернулось к нему. Однако теперь плач досаждал ему уже с левой стороны. Он отошёл вправо, пока не коснулся плечом стены обители дервишей, и остановился со словами:

— Эй, женщина! Покорми же ребёнка молоком!

Но ему никто не ответил, а плач продолжился. Тогда он крикнул:

— Эй, женщина! Эй, народ Божий!

Тем не менее, всё, что он услышал, был плач. Сомнения охватили его. Невинность утра умылась водой рассвета. Он с превеликой осторожностью направился в ту сторону, откуда доносился звук, крепко прижимая к себе свою палку. Слегка наклонившись над источником этого голоса и нежно протянув ладонь, коснулся указательным пальцем свёртка с одеждой. Именно это и предвидело его сердце. Обвёл пальцем его складки, пока не дотронулся до свежего, мокрого от слёз лица, судорожно сжимающегося от плача. Взволнованный, он крикнул:

— Да похоронены будут их сердца во мраке грехов!

И вновь закричал в гневе:

— Да падёт проклятие Аллаха на этих злодеев!

Немного поразмыслив, он решил, что лучше не оставлять это дело в стороне, даже если он и пропустит утреннюю молитву в мечети Хусейна. Ветер был холодным в этот летний утренний час, к тому же вокруг было полно ящериц. Аллах испытывает своего раба непредвиденными обстоятельствами. Он нежно поднял свёрток, а затем принял решение вернуться домой, чтобы посоветоваться с женой об этом. До него долетели голоса людей, которые, вероятно, шли на утреннюю молитву, и кашлянул, дабы обратить на себя внимание. Неожиданно раздался голос:

— Мир верующим.

Он тихо сказал в ответ:

— И вам мир Господний…

Человек, заговоривший первым, узнал его по голосу и спросил:

— Шейх Афра Зайдан?!.. Что вас задерживает здесь?

— Я возвращаюсь домой. Ничего нового, ни до, ни после…

— Да будет над вами мир и благополучие, шейх Афра.

После некоторых колебаний шейх произнёс:

— Я наткнулся на младенца около старинной стены.

Среди мужчин послышалось бормотание, пока один из них не сказал:

— Да будут прокляты эти грешники!

Кто-то ещё предложил:

— Отнесите его в полицейский участок.

А третий спросил:

— Что вы собираетесь с ним делать?

Со спокойствием, отнюдь не подходящим данной обстановке, он ответил:

— Аллах поведёт меня по своему пути…

При виде шейха — своего мужа — в свете лампы, которую она подняла левой рукой, Сакина встревожилась и спросила:

— Боже сохрани! Что тебя вернуло обратно?

Вскоре она заметила младенца и воскликнула:

— Это ещё что такое, шейх Афра?

— Я натолкнулся на него в аллее.

— О Милосердный Аллах!

Она нежно взяла ребёнка, в то время как шейх уселся на диван между накрытым сверху колодцем и печкой, и пробормотал:

— Воистину, нет бога, кроме Аллаха!

Сакина принялась укачивать ребёнка и ласково сказала:

— Это мальчик, шейх Афра!

Он же в ответ лишь молча кивнул головой.

Она с озабоченностью сказала:

— Ему нужна еда…

— Что ты об этом знаешь, ты же не рожала ни мальчика, ни девочку?!

— Ну, я кое-что знаю, а тот, кто нуждается в каком-либо руководстве, всегда найдёт того, кто направит его на верный путь… А что ты собираешься делать с ним?

— Мне порекомендовали отнести его в полицейский участок.

— А его там покормят молоком, в этом участке?… Давай лучше подождём, пока не объявится тот, кто ищет его.

— Никто его не будет искать…

Наступила гнетущая тишина, пока наконец шейх Афра Зайдан не пробормотал:

— Разве не грешно удерживать его тут дольше, чем следует?

Сакина ответила с горячим воодушевлением:

— Согрешил тот, кто бросил его…

Затем её охватило вдохновение, которому она обрадовалась:

— У меня ведь больше нет надежды родить…

Он отодвинул чалму с выступающего как рукоятка валика для белья лба и спросил:

— Так о чём ты думаешь, Сакина?

Увлечённая собственным вдохновением, она ответила:

— Шейх, господин наш, если Аллах послал мне удел, как же я могу отвергнуть его?

Протерев закрытые глаза носовым платком, он ничего не сказал в ответ. Тогда она торжествующе промолвила:

— Ты и сам этого хочешь…

Проигнорировав её слова, он посетовал:

— Я пропустил предрассветную молитву в мечети Хусейна…

С улыбкой на губах и не сводя глаз с покрасневшего личика, она произнесла:

— Рассвет лишь пробивается, в то время как Аллах прощающ и милосерден…

Шейх Афра Зайдан поднялся, чтобы совершить молитву, и в этот момент с лестницы спустился Дервиш Зайдан с отяжелевшими ото сна веками:

— Я голоден, золовка…

Увидев у неё младенца, он пришёл в замешательство словно десятилетний мальчуган, и спросил:

— Это что такое?!

Сакина ответила ему:

— Это удел, дарованный мне Всевышним и Всемогущим Аллахом…

Он на миг пристально поглядел на него, а затем спросил:

— А как его имя?

Женщина поколебалась мгновение, и произнесла:

— Пусть у него будет имя моего отца. Ашур Абдулла. И да объемлет его Аллах своим благословением и довольством…

Тут послышался громкий голос шейха Афры, читающего нараспев Коран.

Под звуки радостных и неясных религиозных песнопений проходили дни, и вот однажды шейх Афра Зайдан сказал своему брату Дервишу:

— Тебе уже двадцать. Когда ты женишься?

Юноша вяло ответил:

— Когда пожелает Аллах…

— Ты сильный носильщик, а у носильщиков обильный доход.

— Разве ты не опасаешься искушения?

— Аллах хранит верующих.

Слепой чтец Корана покачал головой направо-налево и с сожалением произнёс:

— Ты не извлёк ни малейшей пользы из начальной религиозной школы и даже не помнишь наизусть ни одной суры!

Тот раздражённо ответил:

— Главное, с чем считаются, это труд, а я зарабатываю потом со своего лба…

Шейх немного призадумался, а потом сказал:

— На твоём лице есть порез. Откуда это?

Дервиш понял, что жена его брата выдала его, и он нахмурившись, пристально поглядел на неё. Она как раз занималась разжиганием печи с помощью Ашура, и с улыбкой ответила:

— Ты и правда ожидаешь от меня, Дервиш, что я буду скрывать от твоего брата то, что причиняет тебе вред?

Шейх Афра с укором спросил его:

— Ты подражаешь людям, что творят насилие и зло?

— Иногда злые люди меня задевают, и я защищаюсь…

— Дервиш, ты вырос в доме слуги Корана в чести и достоинстве. Разве ты не видишь, как примерно ведёт себя твой брат Ашур?

Дервиш огрызнулся:

— Он не мой брат!

Шейх погрузился в недовольное молчание.

Ашур же внимательно следил за их беседой, хотя и был в шоке. Его изумление было предсказуемым в любом случае. Он делал всё, что было в его силах и не просил больше того, что у него было. Он занимался уборкой дома, ходил за покупками на рынок, каждое утро вместе со своим благодетелем ходил на предрассветную молитву в мечеть Хусейна, черпал ведром воду в колодце, разжигал печь, а ближе к вечеру садился у ног шейха и учил наизусть из Корана всё то, что мог запомнить, пока тот наставлял его в жизни и учил правильному поведению. По правде говоря, шейх любил его был им доволен. Сакина же смотрела на него с восхищением и говорила:

— Он будет хорошим и сильным парнем.

Шейх Афра Зайдан сказал:

— Да будет сила его служить людям, а не шайтану!

Небеса пролили своё благословение на Ашура. Сердце шейха Афры Зайдана радовалось ему год от года в той же степени, сколько он негодовал на своего родного брата и воспитанника Дервиша. К чему, о боже, они оба выросли под одной крышей? Однако Дервиш отошёл от опеки шейха, стремясь самостоятельно зарабатывать себе на жизнь, после того, как сердце его отвергло обучение. Он отправился в мир мальчиком со свежим лицом и получил воспитание в объятиях насилия и жестокости, прежде чем окреп его стан, а дух проникся силой и чистотой.

Что же до Ашура, то он с самого начала был открыт красоте, свету и священным песнопениям. Он рос огромным, словно ворота странноприимного дома, раздавался ввысь и вширь. Руки его были твёрдыми, словно камни в старинной стене, а ноги — как ствол тутового дерева. Голова его была большой, благородной, черты лица — гармоничны и переполнены жизненными соками. Сила его обнаружилась в усердии в работе, выносливости и труде без устали со всей жизнерадостностью и удовольствием. Шейх часто говорил ему:

— Да будет сила твоя служить людям, а не шайтану!

Однажды шейх объявил, что хочет сделать его чтецом Корана, как и он сам. Дервиш насмешливо засмеялся, комментируя желание своего брата:

— Разве не видишь, что его огромная комплекция способна вселить ужас в сердца аудитории?

Шейх не придал значения его комментарию, однако был вынужден отказаться от своего желания, когда ему стало ясно, что горло Ашура не поможет ему, ибо оно не способно овладеть мелодичными напевами, а голосу его не достаёт сладости и гибкости. С присущей ему грубостью он звучал как будто доносился из пустого свода. И всё это в дополнение к неспособности его выучить наизусть какую-нибудь длинную суру.

Ашур был удовлетворён своим трудом, как и жизнью, полагая, что останется в этом раю до скончания времён… Он верил в то, что ему говорили: что шейх взял его под свою опеку после кончины его родителей, ибо хорошие и добрые люди умирают как подрубленные деревья в расцвете сил, и потому благодарил Создателя за проявленную к нему милость. Он был окружён заботой и покровительством, найдя пристанище, не знавшее себе равных во всём квартале. Однажды шейх Афра счёл, что период его образования и воспитания завершился, и пришло время отправить его овладеть каким-нибудь ремеслом. Но бесповоротный приговор судьбы опередил шейха: он заболел лихорадкой, победить которую не смогли никакие народные средства, и он переселился к своему Творцу. Сакина оказалась без средств к существованию, и неспособной зарабатывать на жизнь сама, и отправилась в свою родную деревню Кальюбийю. Прощание её с Ашуром было трогательным и слёзным. Она поцеловала его, прочитала заклинание от всяческой напасти, и удалилась. Вскоре он почувствовал себя одиноким в этом мире, без единого близкого человека, под властью своего упрямого господина — Дервиша Зайдана.

Он задумчиво опустил свои тяжёлые веки, чувствуя, что пустота всё пожирает, а он сам хотел бы подняться вверх по солнечным лучам и раствориться в каплях росы или оседлать ветер, что ревёт под сводами. Однако голос, поднимающийся из самого сердца, подсказал ему, что даже когда эта пустота опустится на землю, та наполнится проблесками милости Того, кто обладает величием.

Дервиш пристально смотрел на него, сидя на корточках возле печи в подавленном духе. Какой гигант! Челюсти у него как у хищного зверя, усы — как бараньи рога. Бесхитростная сила, ни работы, ни заработка у него нет. К счастью, он не обучался ремеслу, хотя его нельзя недооценивать. Интересно, почему он сам, Дервиш, его не любит? Один вид его, притулившегося к полу, напоминал заострённый утёс, что загородил путь, блеск мельчайших пылинок раскалённого ветра-хамсина, отягчённого пылью, вызывающе раскрытую могилу в праздничный день. Чёрт побери! Нужно его использовать!

Не глядя на него, он спросил:

— Как ты будешь зарабатывать себе на жизнь?

Ашур раскрыл свои глубоко запавшие глаза медового цвета и покорно сказал:

— Я к вашим услугам, мастер Дервиш…

Тот холодно ответил:

— Мне не нужны ничьи услуги…

— Тогда я должен уйти.

Затем с надеждой добавил:

— Не позволите ли мне остаться в этом доме, ведь кроме него, другого у меня нет?

— Это же не отель.

Отверстие печи выглядело тёмным и погасшим, а с полки сверху раздавался шелест мыши, лапка которой запуталась в сухих стеблях чеснока.

Дервиш кашлянул и сказал:

— И куда ты пойдёшь?

— Мир Божий просторен…

На это Дервиш саркастически заметил:

— Но ты же ничего о нём не знаешь. Он более жестокий, чем ты себе представляешь…

— По крайней мере, найду себе работу, чтобы прожить.

— Твоё тело — самое большое препятствие. Ты не найдёшь себе дома, ни один ремесленник не примет тебя. К тому же тебе почти двадцать…

— Я никогда не использовал свою силу, чтобы причинить кому-то зло…

Дервиш громко рассмеялся:

— Тебе никто не станет доверять. Хулиганы расценят тебя как своего соперника, а торговцы — бандита с большой дороги…

Затем он тихо и глубокомысленно добавил:

— Ты умрёшь с голоду, если не будешь рассчитывать на свою силу…

Ашур пылко воскликнул:

— Я охотно отдам её, чтобы служить другим, Аллах свидетель!

— Какая польза от твоей силы, если ты не прочистишь свои мозги от глупых представлений?!

Ашур направил на него недоумевающий взгляд и спросил:

— Используйте меня как носильщика, давайте работать вместе.

Тот насмешливо возразил:

— Ни одного часа в своей жизни я не был носильщиком…

— Но…

— Оставь это. Мог бы я сказать что-то другое?

— Тогда кем мне работать, мастер?

— Терпение, и я открою перед тобой врата работы и заработка. Так что либо входи в них, либо иди своей дорогой…

Со стороны кладбища послышались звуки похорон. Дервиш сказал:

— Все на земле смертны.

Ашур, утративший терпение, сказал:

— Я голоден, мастер Дервиш!

Тот дал ему монету в два миллима:

— Это тебе последний подарок от меня!

Ашур вышел из дома, когда закат опускался над могилами и пустотой. То был летний вечер, дул ветерок, приносивший смесь запахов земли и базилика. Он прошёл по переулку до площадки перед обителью дервишей. Перед собой разглядел тёмный свод. Над стеной возвышались кроны тутовых деревьев. Послышались неразличимые песнопения, и Ашур решил отложить в сторону все свои заботы и сказал себе:

— Не грусти, Ашур! В этом мире у тебя бесчисленное множество братьев…

Песнопения по-прежнему преследовали его:

Ашур вдохнул ночного воздуха. В сердце его проникли сияющие взгляды звёзд. Дух его понёсся к ясному летнему небу. Он сказал: «До чего же хороша эта ночь для поклонения Богу, чтобы упасть на колени, прошептать подавленные желания и призвать своих любимых за неизведанной завесой!»