Читаем Эморон-озеро онлайн бесплатно

В это утро в стойбище Эморон люди проснулись как обычно, до восхода солнца. То и дело утреннюю безмолвную тишину нарушали скрип старых ржавых дверных петель, плеск отливаемой из оморочки дождевой воды, разговор отъезжающих за дровами женщин, заглушаемый повизгиванием уключин.

— Даояка, ты слышала новость? Вечером к нам приехала русская женщина.

— Зачем приехала?

— Говорят, детей будет грамоте обучать.

— Дарами, ты сама видела ее? Какая она из себя? Я никогда раньше не видела русскую женщину.

— Приезжую и я не видела. Несколько лет назад, когда я жила на Амуре, встречалась с русскими женщинами. Никогда не забуду одну, ох и толстая и большая была она! Тебя, меня, Бодери обвязать крепко веревкой, тогда только мы с ней сравнимся.

— О-е-е-е...

— Но добрая женщина была.

А на берегу, свесив ноги с лодок, уже сидели мальчики с длинными удилищами в руках. Они не обращали внимания на возню мужчин и женщин возле лодок и оморочек, мир для них в это время сузился до крохотного кусочка коры бархатного дерева, безмятежно плавающего на поверхности воды.

Из-за дальних синих сопок появился краешек солнца, и тут как бы, сговорившись, одновременно запели в кустах и в тальниках разноголосые птицы.

— Кирба, у меня черви кончились, — сказал один из мальчиков.

— У меня тоже кончились.

— Говорил я вчера, давай копать, — проворчал недовольным голосом третий мальчик.

Свернув удочки, мальчики пошли на край стойбища. Когда проходили мимо последнего дома, Кирба подкрался к окну и прильнул к стеклу.

— Спят еще, — сообщил он, вернувшись к друзьям. — Две женщины и ребенок. Если бы был мужчина, он не позволил бы так долго спать. Верно, Китони?

— Плохо, когда долго спят, — ответил Китони. — Они же люди. Разве можно человеку просыпаться позже зверей и птиц?

— Может, все русские так долго спят? — предположил третий мальчик.

— Тоже скажешь, Тэхэ! Они просто устали с дороги, потому так долго спят, — возразил Китони.

А учительница Клавдия Прохоровна сладко спала, даже не подозревая, что про нее говорят чуть ли не все жители стойбища Эморон. Она видела во сне золотую птичку, примостившуюся на солнечном лучике, и наслаждалась ее чудесной песней. Вытянув тоненькую шею, задрав клювик вверх, птичка пела, не обращая внимания на слушательницу.

Но вот вздрогнули веки молодой женщины, открылись глаза. С минуту она лежала неподвижно, потом приподнялась, прислушалась.

— Поет, — прошептала она. — Наяву поет. Какая она?

Клавдия Прохоровна тихо поднялась, чтобы не разбудить сына и мать, и на цыпочках подошла к окну. Прямо перед окном рос удивительный кустарник; прутья его были красные-красные, как свежая кровь, а небольшие зеленые кругленькие листочки трепетали под легким утренним ветерком. На этом странном кустарнике, среди густой листвы, сидела певунья. Она смотрела на восток и будто хотела поймать лучи солнца, которые пробивались, как сквозь густое сито, через тальниковую рощу. Вот тонкий пучок лучей скользнул по тенетам, где на каждой ниточке, как хрустальные бусинки, висели сотни росинок. Тенета вспыхнули мириадами разноцветных огней, переливаясь ослепительными искорками. И внезапно Клавдия Прохоровна поняла, о чем пела птаха: певунья радостной песней встречала грядущий день, пела гимн солнцу, голубому небу. Вдруг птичка сорвалась с места, перелетела на самый высокий тальник и, освещенная щедрым солнцем, стала золотой. Она запела еще громче, еще радостнее. Вслед за ней, как по сигналу, опять застрекотала, залилась песней вся роща.

Молодая женщина не могла усидеть в тёмной, душной фанзе, накинула халатик на плечи и тихо вышла на улицу. Утро восхитило ее. Каждый листочек, каждый прутик на кустарниках и на деревьях блестел чистотой, вымытый вчерашним дождем. У низкорослых кустарников листочки шаловливо качались, и Клавдии Прохоровне казалось, что перед ней стоят малыши и вертят в руках конфетки и пряники, пританцовывая: «На, попробуй, отбери. Все равно не возьмешь!»

Клавдия Прохоровна, улыбаясь шалунишкам, пошла дальше, оставляя на мокром песке большие следы, присыпанные вывернутым из-под низу сухим песком. Свежий утренний воздух, насыщенный ароматом трав и цветов, приятно щекотал ноздри, и молодая женщина дышала полной грудью. Вокруг без умолку пели птицы. Вспугнутые Клавдией Прохоровной, они перелетали на соседние тальники, и молодой женщине казалось, что вся роща наполнена ими. А черная дождевая туча, вчера вечером укрывшая всю землю, сегодня нехотя, медленно отходила на северо-запад, освобождая все большую часть неба для солнечного света; будто кто-то могучей рукой, взяв за края, стаскивал с голубого неба серый полог.

Клавдия Прохоровна все дальше и дальше углублялась в кустарник; туфли на ногах промокли от росы, и вода захлюпала под пальцами. Как-то внезапно кончился песок, и под ногами она ощутила мягкую пружинистую землю. Здесь, среди поредевших тальников, росли мелкие кустики со стреловидными листьями, и вся земля вокруг них была распахана. Многие вывернутые кусты лежали на земле с растопыренными во все стороны корнями. Женщина сперва приняла распаханную землю за огород, но как ни отыскивала выращиваемые овощи — не могла найти. Она нагнулась, взяла комок черной, как сажа, пахучей земли.

— Какая земля! Сколько перегноя, богатство-то какое! — восхищенно воскликнула она, растирая влажную землю на ладони.

«Интересно, почему на такой земле ничего не растет, если что посадили?» — подумала Клавдия Прохоровна. Она медленно побрела по распаханной земле, пригибаясь и рассматривая каждый зеленый листочек.

— Неужели здесь ничего не сажали? Это на такой-то земле? — проговорила она вслух и вдруг услышала разговор за кустами.

Она прислушалась и, не разобрав слов говорившего, тихо выглянула из-за зеленых веток. Трое мальчиков руками теребили землю в корнях только что вывернутого ими куста. Неожиданно один из них радостно засмеялся, а двое других с любопытством уставились на его руки. Клавдия Прохоровна еще больше высунулась из засады и внимательно присмотрелась. Мальчик держал за один конец толстого красного дождевого червя и нежно приговаривал: «Лу-лу-лу, лу-лу-лу...» И, словно уступая уговорам мальчика, червь медленно выползал из своей норки.

«Ох, какой он длинный, как бы не оборвался», — тревожилась Клавдия Прохоровна. Она сама не заметила, как приблизилась к мальчикам.

— Тише. Тише. Не тяни сильно, — прошептала она, нагибаясь над детьми.

Мальчики одновременно, точно по команде, подняли головы.

«Как они похожи друг на друга», — удивилась молодая женщина, увидев перед собой бронзовые лица черноголовых ребятишек. Мальчик, тянувший червя, испуганно вскрикнул, отпустил свою добычу и завихлял напрямик через кусты. Клавдия Прохоровна выпрямилась, посмотрела вслед мальчику и тут только заметила небольшой горб на спине беглеца. Остальные, прихватив лопату и берестяную коробочку с червями, пустилась наутек вслед за горбуном.

— Вернитесь, ребята, вернитесь! — закричала учительница. В ответ ей только трещали кусты.

«Чего же они испугались?» — подумала она, прислушиваясь к удаляющемуся шуму.

Но тут ее внимание вновь привлек дождевой червь. Он уже больше чем наполовину вполз обратно в переплетение корней. Клавдия Прохоровна ухватилась за него и начала медленно тянуть; червь, пружинясь всеми кольцами тела, не поддавался, будто застрял между туго свившимися корнями. Клавдия Прохоровна улыбнулась и по примеру мальчика-горбуна начала приговаривать: «Лу-лу-лу, лу-лу-лу». К ее удивлению, червь опять уступил этим волшебным заклинаниям. Вскоре он выполз весь, толстый, не менее пятнадцати сантиметров длиной.

— О! Вот это червь! — воскликнула она.

Когда она, радостная, с червем в руках вбежала в фанзу, в нос ей ударил спертый воздух.

Мать Клавдии Прохоровны, Наталья Васильевна, сидя возле глиняного очага, мыла кастрюлю, в которой поздно вечером варили сушеную рыбу, любезно предложенную председателем туземного Совета Поянго Бельды.

Молодая учительница с матерью и двухлетним сыном только вчера вечером прибыла в отдаленное от Амура нанайское стойбище Эморон. Съестные припасы кончились еще в дороге, и Клавдия Прохоровна, несмотря на все усилия, ничего не могла купить ни на пароходе, ни в русском селе, где высадилась с семьей. Пришлось добираться до Эморона голодными. Перетаскав вещи и уложив их в фанзе, учительница спросила председателя туземного Совета Поянго Бельды, нельзя ли где купить хлеба, рыбы или мяса.

— Ая-я, кушай нет, да? — похлопал себя по бокам Поянго. — Хлеба нет у нас. Нанай хлеб не ест, а рыбу зачем покупать, рыбу не надо покупать.

Через полчаса Поянго принес юколу.

— Новый рыба нет, старый рыба есть, — сказал он.

Поянго сам разложил костер, сам сварил юколу, поел ее вместе с приезжими и только тогда вежливо попрощался и ушел.

Клавдия Прохоровна удивленно остановилась у порога.

— Мама, чем это у нас пахнет? — спросила она.

— Запущенной фанзой пахнет, — сердито ответила Наталья Васильевна, но, взглянув на дочь, улыбнулась: — Что это ты держишь?

— Смотри мама, царя червей выкопала, — обрадовалась Клавдия Прохоровна.

— Фу, черви... — Наталья Васильевна отвернулась было, но тут же попросила: — Ну-ка, покажи. У-у! Какой здоровяк, змей настоящий.

— Я его заспиртую.

Клавдия Прохоровна распаковала один из ящиков, вытащила стеклянную банку и бутылку со спиртом. Она налила в банку спирт, когда в фанзу без предупреждения вошел Поянго.

— Дорастуй, — вежливо поздоровался он и улыбнулся показывая ряд белых ровных зубов. Увидев в руке Клавдии Прохоровны банку с червем, который вьюном извивался в спирте, Поянго засопел носом и, по-видимому, не поверил, наклонился над банкой и с наслаждением вдохнул запах спирта.

— О, как так? — удивленно поднял глаза он на учительницу. — Червяк спирта купается? Зачем?

— Это для экспоната, вроде школьного музея организуем, — ответила Клавдия Прохоровна и, взглянув на Поянго, прикусила нижнюю губу.

Поянго ничего не понял из слов учительницы и смотрел на нее широко раскрытыми глазами.

— Ты как говори? Русски? — спросил он.

Клавдия Прохоровна молчала. Она только сейчас поняла, какая тяжелая работа ожидает ее впереди. Об этом ей твердили друзья и знакомые в Хабаровске, они доказывали, что, не имея большого жизненного опыта, она не сможет работать среди нанайцев. Ведь ей придется не только учить детей, но вести свою культурную работу среди взрослого населения.

«Не хватит у тебя сил, — говорили друзья. — Ты почти не знаешь их языка, быта. Как будешь работать? Потом запомни, все народности Амура еще пребывают в родовом строе. Первобытщина».

Молодая женщина не послушалась друзей, она должна была уехать к нанайцам, выполнить клятву, которую дала своему мужу — бывшему большевику-подпольщику перед его смертью. Отступиться она не могла.

— Чего молчи? — спросил Поянго. — Ты говори не русски, не китайски. Я русский язык мала-мала понимай.

— Я вам сказала на русском языке, — подняла голову Клавдия Прохоровна. — Просто слова вам эти раньше не встречались. А этого червя я заспиртовала, чтобы он не разложился. Понимаете? Нет? Вот вы рыбу поймала, оставите ее летом под солнцем — рыба у вас испортится. Правда? А вот если эту же рыбу заспиртовать, то она никогда не испортится.

— Нет, рыба не надо спирта купать, — возразил Поянго. — Надо юкола делать, можно, как русский, — соли сыпать.

— Это другое, я хотела...

— Нет, не другое. Так все делай. Забыл, ой, совсем забыл, — вдруг хлопнул Поянго себя по бедрам и выбежал из фанзы.

— Куда это он побежал? — спросила Наталья Васильевна.

— Не знаю.

— Доченька, надо нам сегодня же прибрать в доме. Будут люди заходить, совестно так.

Клавдия Прохоровна оглядела фанзу и тяжело вздохнула. Фанза была старая, давно заброшенная, стены облупились, и местами обнажались тальниковые прутья, которые служили основным каркасом стены. В углу слева зиял черной пастью очаг, откуда выломали вмазанный котел, справа на всю длину фанзы тянулись низкие нары — каны. Потолка не было, над головой, на черных от копоти и дыма стропилах лежала соломенная крыша. Пол был земляной, затвердевший как камень.

Наталья Васильевна прошла к внуку, и за ней заклубилась пыль. Пыль лежала повсюду толстым слоем, даже стекла на маленьких окнах потускнели от нее.

Клавдии Прохоровне вдруг показалось, что пыль проникает ей даже в рот, забивает дыхание и скрипит между зубами.

— Надо сегодня же все прибрать, — повторила Наталья Васильевна. — В таком хлеву я больше и ночи не переночую.

— Как же мы одни справимся, мама?

— Зачем одни? Помогут, — Наталья Васильевна укрыла внука одеяльцем и подошла к дочери. — Вот, доченька, и нанайцы, к которым ты так рвалась. Вот и хоромы. Эха-ха! Худо-бедно, а наш дом-то лучше был, с потолком, с полом.

— Мама, зачем об этом говорить?

— Помянешь, Клавенька, много раз помянешь, когда зимой будешь зубами стучать. Когда голодно, и черствый кусок хлеба вспомянешь.

— Мама, ты же понимаешь, все оставлено...

— Ладно, ты меня в Хабаровске вдоволь агитировала, здесь уже не надо — приехали.

Вошел Поянго, он в обеих руках держал по сазану.

— Новая рыба, — улыбнулся он Наталье Васильевне.

— Да зачем ты так много принес? — испугалась та. — Куда мы ее денем?

— Ничего. Тала¹ делай, суп вари, на костре жарить можно. Кости, кишки собакам.

— Собак-то у нас нет.

— Как собак нету? — глаза у Поянго расширились. — Как без собак жить? Как зимой на нарте езди?

— Непонятливый ты какой, — засмеялась Наталья Васильевна. — Зимой на лошади ездят, на санях.

— Нанай собака вози, лошади у нанай нету.

Проснулся сын Клавдии Прохоровны.

— Мама, моку хочу, — проговорил он сквозь слезы.

Клавдия Прохоровна взяла сына на руки.

— Скажите, пожалуйста, у кого здесь можно покупать молоко для сына? — спросила она у Поянго.

— Молоко? Что такое молоко? А, это когда корова белая вода дает, да?

— Да.

— Коровы у нанай нету. Молока нету.

— Как же тогда дети обходятся? — в один голос спросили обе женщины.

— Дети мать титьку соси, потом рыбы суп вари, суп ней. Хорошо!

Удивленные женщины, не находя слов, молча смотрели на председателя туземного Совета.

Клавдия Прохоровна только теперь внимательно разглядела своего собеседника. Перед ней стоял среднего роста молодой мужчина, с загорелым, почти бронзового цвета, лицом, с черными, как ночь, глазами. Сколько она ни встречала раньше нанайцев, лица у всех были скуластые, с узковатыми прорезями глаз, с плоскими носами, при этом все они были с косами. Поянго чем-то отличался от своих сородичей; может быть, довольно высоким носом, открытыми круглыми глазами и короткоостриженными волосами.

Клавдия Прохоровна первая обрела дар речи.

— Может, тогда вы свиней, кур, уток держите? — спросила она.

— Амурский нанай в других стойбищах чушка держит. Наша не держит. Курица нет. Утка есть, весной, летом, осенью, много утка.