Читаем Эмигрантка онлайн бесплатно

Тот, кто читал письмо, стоял у окна. Свет пасмурного весеннего дня падал на помятые листы бумаги. Что ему было теперь делать? Как относиться к ее словам? А как вообще он относился ко всем ее словам и поступкам, ведь не в первый же раз она вот так оставляет его?

Пора было доставать курицу из духовки. Он осторожно положил листки на обеденный стол и надел толстые синие варежки. Кажется, он всегда прощал ту, которая писала эти строки.

«Да, наверное, я жестока: знаю, будешь скучать и ждать обратно, будешь думать обо мне и о том, каково это было бы – жить со мной снова и на этот раз – постоянно. Жить со мной, любить меня, растить со мной детей.

Да, наверное, я жестока. Я не собираюсь писать тебе письма, говорить с тобой по телефону и, уж тем более, присылать поздравительные открытки на День рождения и Рождество. Чужие города зовут меня, и я готова сорваться, я готова собрать чемодан, сдать ключи хозяину квартиры и забыть навсегда все временные адреса в этом городе. В твоем городе. В городе моих юных лет.

Иногда мне было здесь хорошо. В эти минуты я даже могла представить себя живущей в этом городе через год или два. Замужем ли? Влюбленной ли в тебя? Не думаю.

Я – эмигрант. Я каждой клеткой своей – эмигрант. Я чужак, иностранка, я не хочу жить в какой бы то ни было стае, не хочу и не могу. Приспособиться? Адаптироваться? Сломать себя. Надеюсь, ты меня поймешь.

Иногда мне необходимо уезжать навсегда. Прости и не дай мне опуститься здесь до уродливого сентиментализма » .

Сентиментализм. Ольга презирала это слово и все, что за ним скрывалось. Когда он, собравшись с духом, вдруг говорил ей о том, что любит ее, она обычно отмахивалась, улыбалась, говорила: «Иди к черту».

Она стоит у меня перед глазами такой, какой я увидел ее в тот первый наш день: Ольга поступила на факультет, где уже третий год учился я. Первое сентября, хороводы, длинные пафосные речи, вы понимаете. Мы рассказывали новобранцам байки из студенческой жизни, кто-то после линейки пил с юнцами на задворках.

У нее же был удивительно хитрый взгляд. Как я узнаю позже, за ним скрывалась не хитрость – вовсе нет – а довольно грубый сарказм, которого трудно было ожидать от студентки первого курса. На ней были кеды, джинсы и легкая голубая рубашка; на запястьях – хипповские фенечки и веревочки.

И – нет, красивой она не была.

Но то, как она вскидывала свои темные глаза, то, что в них было, в этих глазах, заменяло ей отсутствие утонченного профиля, вычурной модельной походки и прочих атрибутов, позволяющих сейчас говорить о наличии в человеке красоты.

– Ольга, – довольно твердо сказала она мне, подчеркнув тем самым жирную линию, нас разделяющую.

– Михаил, – гораздо мягче ответил я, хотя с моим тембром голоса сделать это было непросто.

Она оценивающе посмотрела на меня, от смущения смахнувшего челку набок, и улыбнулась.

А теперь – вот это письмо. И этот весенний вечер, когда она поднесла спичку ко всем нашим общим мостам сразу, и сбежала, оставив меня на пылающем берегу.

– Да, я, пожалуй, куплю вот эти желтые ботинки.

Иностранка достала из заднего кармана джинсов помятые евро, протянула продавцу, улыбнулась: «Yellow shoes, it`s great».

Вышла из лавки на улицу: садилось солнце, а за углом, у причала стояли сотни маленьких лодочек, тянулись вверх мачты десятков белоснежных яхт. «Кобен-хавн» – произнесла она, будто пробуя слово на вкус. «Кобен-хавн».

Уже два месяца, как в этом датском городе живет Olga Ch. Каждый вечер, возвращаясь домой, она записывает слова и мысли, пришедшие за день, на маленькие квадратики бумаги и приклеивает их на дверцы шкафа, на холодильник, на дверь из комнаты в кухню – чтобы помнить о них и завтра утром.

Сегодня появится новый листок: «Bevar Christiania». Сохрани Христианию.

В своей русской жизни она часто слышала слово «так». «Так» могло означать многое, преимущественно же оно означало тот порядок вещей, который нельзя было изменить, к которому можно было только привыкнуть. «Так» ходили пригородные электрички, «так» люди относились друг к другу, «так» было там заведено, «так», «ну, вот так».

В ее новых буднях – буднях русской эмигрантки – слова «так» больше не было. «Так», несмотря на кажущуюся рутину, было сродни животному страху. Оно осталось в прошлом, она нашла в себе силы изменить свое «так».

Ольга делала фотографии там, где она жила в какой-то конкретный момент времени, и посылала их в журнал «Бредни». Или, может быть, в «Бренди». Или в «Поговорим о культуре». Или, вполне возможно, в «Путешествуйте вместе с нами». Была ли она фотографом в том смысле, в каком это принято говорить? Можно ли было назвать ее человеком, который страстно любит фотоаппарат, фотосъемку и все те слова, которые начинаются с приставки «фото»? Который проявляет фотографии в ванной комнате и пишет о невероятных впечатлениях в своем блоге? Нет, она просто фотографировала, потому что это было довольно интересно, не требовало присутствия в одной стране, в одном городе, тем более в одном офисе с девяти утра до шести часов вечера, и потому что за это журнал «Бредни» высылал ей деньги.

Она стояла у распахнутого окна, с причала через два квартала долетал ветер, шевелил кухонные занавески.

У нее не было дома в том смысле, какой обычно вкладывают в эти слова риэлторы. Соседи, почтальон, счета за услуги на журнальном столике, один и тот же вид из окна, граффити в лифте, ребенок с пятого – всего этого в ее буднях не было. И это радовало сейчас больше всего.

«Хэтчбэк за четыреста пятьдесят тысяч, вся эта пресловутая стабилити… Нет-нет, I am fine, thank you» – говорила она. Это выглядело по меньшей мере странно, странным это и было, но ей плевать было.

Летом, семь лет назад, в Черногории ей довелось учить португальский в международном лагере для студентов. Бранко прибыл вместе с «Врачами без границ». Это был молодой хорват с перебинтованной рукой, темными волосами, немногим ее старше, нос у него был горбинкой. Стало известно, что их группа присоединится к студентам на две недели для изучения ускоренного курса португальского и последующего отбытия в Лиссабон.

Они познакомились в первый вечер после прибытия «Врачей без границ» в лагерь. Общались по-английски. Бранко говорил сбивчиво, быстро, его сильный акцент смешил ее. «Олга» – говорил он, танцуя с ней и не имея ввиду ничего особенного, просто произнося вслух чудное имя. И никто после него не произносил ее имя так по-особенному. «Олга, мы должны пожениться» – говорил он в конце той недели. «No, Branko, no. Меня ждут в России». «Кто тебя ждет?». Она вздыхала: «Мой университетский друг. Я обещала ему, мы живем вместе». «Забудь его, выходи за меня». У нее загорались глаза, сердце готовилось вырваться из груди, но вместо того чтобы принять его предложение, она грустно спрашивала: «Что мы будем делать потом?». «Любить друг друга. Помогать людям. Путешествовать». «А Мишель предлагает мне строить дом», – грустно думала она о своей московской жизни.

«No, Branko, no».

Всю следующую неделю Бранко оставлял у ее двери нарциссы, в которые вкладывал записки то на английском, то на хорватском, то на португальском языках. В субботу второй недели пребывания Бранко в лагере они поехали на пикник на Скадарское озеро.

Синяя вода, горы, тишина и этот удивительный человек вскружили ей голову. Его губы были влажными, взгляд – влюбленным и темным, подбородок кололся трехдневной небритостью. «Я не выйду за тебя, но буду любить тебя и помнить о тебе».

А земляника, которая росла тут всюду, оказалась очень сладкой.

Он продолжал писать из Лиссабона, Таиланда, Монголии – и по прошествии полугода он не оставлял надежды быть с ней. «No, Branko, no», – все так же отвечала она, будто играя в ей одной ведомую игру, правил которой он не знал.

Ольга сидела на краешке кровати в квартире, которую до нее снимал неизвестный художник, в чужой стране, к истории которой она не имела никакого отношения, но где ей нравилось и где ей было хорошо.

Бранко исчез из виду в декабре, и она никогда больше ничего о нем не слышала.

Ольга нажала на кнопку спуска, сработала вспышка, на экране фотоаппарата появился снимок ее отражения в зеркале.

Погода менялась, «хюгге» выходил на первый план. Ей нравилось это слово, понятие, «хюгге», это было важной частью датской действительности. «Хюгге», уют. Проводить пасмурный вечер в квартирах, над которыми работали молодые скандинавские дизайнеры, в интерьерах, где использованы экологически чистые материалы – все это было не так уж необъяснимо положительно воспринято ею. Быть с тем, кого ты любишь, заниматься с детьми чем-нибудь веселым, например, готовить пирог. Но сегодня хюгге ее не волновал.

Шел снег, весенний снег в Копенгагене. Он забивался в длинный разноцветный шарф, оставлял на лице холодные капли, покалывал руки. Дул тот самый, особенный весенний ветер, не холодный и не теплый, который наполняет легкие воздухом надежд и мечтаний; она улыбалась. Настраивала вспышку и глубину резкости, была уверена: вечером у нее будет много отличных снимков.

– Undskyld! – негромко сказал кто-то за спиной. – Оншкюльд! – Ольга обернулась.

Перед ней стояла kvinde – женщина – лет тридцати пяти.

– Я могу чем-то помочь?

Девушка говорила быстро и немного смущенно.

– Простите, могу я обратиться к вам с просьбой? Меня зовут Ингер Йоргенсен, я увидела, как вы фотографировали и решила, что вы… Дело в том, что нам очень нужен фотограф… Это маленькое семейное торжество, семь человек, только и всего.

Свадьбу играли на следующий день. Жених и невеста оказались довольно приятными людьми лет пятидесяти, торжество прошло в атмосфере общей непринужденности, и молодожены остались довольны фотосъемкой. Жених много шутил, невеста улыбалась, гости дружно хохотали.

Когда мужчины ушли «покурить и постоять на улице», а женщины стали говорить о браке и отношениях, Ингер попросила Ольгу сделать с ней пару снимков.

Было холодно и солнечно. У Ольги мерзли руки, а Ингер Йоргенсен была довольно привлекательна.

– Вы русская, не так ли?

– В ваших словах я слышу усмешку? – фотоаппарат щелкал не так, как нужно; она наклонилась, чтобы убрать вспышку и сменить объектив.

– Вы, русские, с вашей непомерной гордостью… Вздорные императрицы, балы и фавориты. В вас все это есть до сих пор…

– Ну, лично у меня всего этого нет, – не переставая щелкать кнопкой спуска, ответила Ольга.

У kvinde были правильные черты лица, хорошо ложился свет. Ольга опустила камеру, Ингер пристально смотрела на нее.

За стенкой в зале раздался смех: вернулся жених.

Стремительно приблизившись, Ингер Йоргенсен поцеловала ее.

Не принимать все как данность, не мириться, а  менять . Она думала, что научилась этому у Бранко. Но Бранко не говорил ей ничего подобного.

Она бросила все, что у нее было, ради новой жизни, ради новой себя. Сейчас она жила в Копенгагене, закрутила роман с девчонкой, играла роль фотографа и – кого еще? Искателя? Но что она искала? Или кого? Пару месяцев назад она жила на другой улице, в другом городе, была кем-то другим.

Немыслимо.

Немыслимым это было для нее прежней.

Все встало на свои места, когда одним дождливым понедельником ей пришло письмо, в котором сообщалось о том, что международный экипаж корабля «Гринпис» готов принять Ольгу Ч. в свою команду и что корабль ожидает ее скорейшего прибытия в порту Амстердама.

Стоял май, и Копенгаген был прекрасен. Она планировала остаться здесь до следующей осени, но это письмо, как и некоторые другие письма в ее жизни, поменяло планы. Самолет Копенгаген-Амстердам отбывал через час. Ингер Йоргенсен, стесняясь глубоких чувств, стоя рядом, говорила, что будет ждать ее возвращения, на каких бы материках они ни находились. Это звучало столь искренне и неподдельно и требовало столь значительных усилий от этой холодной датчанки, что Ольга улыбнулась и пообещала ей писать. Обещание звучало цинично, но когда Ольга шла к трапу, в глазах у нее стояли слезы: она оставляла здесь нечто большее, чем просто восемь месяцев своей жизни.

« Привет. Это я, твой «университетский друг».

Я, уже почти два года живущий без тебя. Это не так-то легко, представляешь?

Я видел его, я встречался с ним. С этим хорватом Бранко.

Его письма приходили на мой адрес. А я ведь даже не знал о вас. Не знал ровным счетом ничего. Был в полном неведении. И, знаешь, он не так плох. Я спросил его, что хорошего дает ему его работа (он по-прежнему работает с «Врачами без границ» ). Он ответил, что может встречать рассвет два раза в день.

В данный момент я пью виски, моя ненаглядная: сижу на софе, которую, несмотря на мои возражения, ты все-таки купила. За окном – пасмурный весенний день, который близится к вечеру, и тает снег, и я люблю тебя по-прежнему. Но ты стремишься, я – нет. Мне всего достаточно » .