Читаем Эм + Эш. Книга 2 (СИ) онлайн бесплатно

1997 год

— Ну, не знаю, Эмилия, не знаю. Надо как-то договариваться. Уже март, а сессия до сих пор не закрыта, — глядя поверх очков в ведомость, повторила Роза Яковлевна, заместитель декана по учебной работе. — Профессор Каплунов — человек, конечно, непростой и как преподаватель очень требовательный, но… все его уважают. Его мнение очень авторитетно, и если он не ставит тебе экзамен, значит, видит, что где-то ты недоработала.

Недоработала! Да у меня в жизни кроме работы и нет ничего. Порой после смены на ногах еле держишься, но через не могу всё равно идёшь в институт, ночами читаешь конспекты, готовишь доклады, пишешь эссе. Дефицит сна давно перешёл в хроническую стадию.

Раньше было не так — гораздо легче и проще. Когда поступила в ин. яз без взяток, без связей, отец сразу подобрел. Вроде как я отчасти реабилитировалась в его глазах после того, как «покуролесила в десятом классе» — отцовское выражение. Мама тоже была страшно довольна: ''Ну вот, заткнём всем рты наконец. С Милиной параллели, по-моему, человек десять от силы поступили в вуз. И то неизвестно ещё, как они там поступали, а Миля — сама! По баллам прошла!''.

Родители сняли для меня неподалёку от института маленькую, но очень приличную квартиру с телефоном, потом в течение года стабильно слали переводы. Ещё и стипендию в институте выдавали, а со второго семестра — даже повышенную, как отличнице. Так что денег хватало и на жильё, и на еду, и на приодеться. Удалось даже несколько раз выбраться в театр.

Знала бы — каждую неделю ходила. Или нет. Или наоборот — откладывала бы, берегла каждый рубль…

В прошлом году отец серьёзно заболел. Всю минувшую осень мучился резями в желудке и постоянным несварением, но работу оставить отказывался, терпел до каникул. Можно подумать, школа без него рухнула бы. А когда в конце концов приехал на обследование — диагностировали рак. Вот так и полетела вся наша жизнь кувырком.

Отцу предложили прооперироваться в местной онкологии, но предупредили сразу, что шансы невелики, опухоль большая. Тогда родственники из Германии — уж не знаю, кем там они отцу приходятся, — подсуетились: нашли хорошую клинику, какого-то светилу, обо всём договорились. Дело упиралось лишь в деньги. Мать с отцом, посовещавшись, надумали продать всё, что есть, и переехать в Берлин. Ну а меня, к счастью, решили с места не срывать, пока там не устроятся.

Отца прооперировали шестого января, а одиннадцатого позвонила мама и сообщила, что он умер. Это было такое странное чувство, трудно описать. Может быть, удивление, растерянность, ну и сожаление, конечно. Но горя, какое бывает, когда теряешь близкого человека, я почему-то не испытывала и стыдилась собственной чёрствости. Ведь отец же! Как так?

Мама рыдала в трубку и всё повторяла: «Как же мы теперь будем?». Я говорила ей нужные слова, но даже мне самой они казались фальшивыми. И потом, когда в институте выслушивала соболезнования от преподавателей и одногруппников, ощущала себя почти обманщицей.

Мама, помыкавшись там сям, не нашла себе в Германии ни работы, ни жилья. Ещё и с оформлением документов возникли какие-то сложности. Отцовские родственники, поначалу приютившие её, намекнули спустя какое-то время, что она им в тягость, мол, пора и честь знать.

В конце концов, маме пришлось не солоно хлебавши вернуться в родной и ненавистный Адмир, где каждый встречный-поперечный её знает и глазеет с нескрываемым любопытством. В школу маму взяли без разговоров, правда, не на полную ставку. За четыре месяца, что она прожила в Германии, уже нашли новую «немку», так что нагрузку пришлось поделить. Будь не она, а кто другой, то и вовсе бы без часов осталась, рассказывала мама. Но новый директор Павел Павлович, бывший ученик и ставленник отца, проявил к ней участие. Расстарался, например, и выбил для неё однокомнатную квартирку в малосемейном общежитии. С нашей прежней, конечно, никакого сравнения, но зато теперь у мамы свой угол, она сама себе хозяйка. Вот только снимать жильё для меня она теперь не могла себе позволить. Просила перевестись на заочку и тоже приехать в Адмир.

«Пал Палыч и тебя устроит в школу, хоть на полставки», — уговаривала она меня по телефону.

Разумеется, я отказалась. Об этом не могло быть и речи. Я вообще поразилась, как маме пришла в голову такая дикая мысль — после всего, что случилось, вернуться в тот город, в ту школу, ходить по тем улицам, где всё-всё будет напоминать мне о… Не хочу даже имени произносить. До сих пор сердце сжимается, стоит только подумать. Хотя я и не думаю уже… почти.

С тех пор, как отец отослал меня к родственникам в Байкальск, я ни разу не бывала в Адмире и приезжать точно не собираюсь. Ту жизнь я просто отсекла от себя. Как будто всё произошло не со мной. Я никогда не спрашивала родителей, как сложилась жизнь у моих бывших одноклассников, кто куда поступил, что нового в школе и в городе, и, уж конечно, никогда не интересовалась, что стало с Ним. Потому что до сих пор, хоть и прошло четыре года, мысли о Нём причиняют боль. Время ничуть не исцелило, оно лишь научило свыкнуться с пустотой внутри и как-то жить дальше, не думая о прошлом.

Мама на моё возмущённое «нет» грустно вздохнула и сообщила, что больше присылать денег не сможет. Совсем.

Я кое-как дотянула до лета, а там уж влилась в студотряд и ни разу не пожалела. За июль-август мы намотали десятки тысяч километров, работая проводниками в поезде «Иркутск-Адлер». И заработали неплохо. Правда, лично мне этих денег хватило ровно на то, чтобы снять на полгода вперёд другое жильё — подешевле, похуже и у чёрта на рогах.

Квартира, честно говоря, изрядно удручала: потолок испещрён сеткой трещин, дешёвые обои пестрели грязными пятнами, узорчатый линолеум затёрт до дыр. Главное украшение единственной комнаты — допотопный полированный сервант. И на кухне картина не лучше: монотонно капающий кран, загаженная и местами сколотая кафельная плитка, наверное, тридцатилетней давности, раковина с бурыми подтёками, под ней — гнездовье тараканов. И запах! Тошнотворный запах грязи и замшелости.

В общем, не фонтан, но за такие деньги — где лучше? Да и постепенно я всё отмыла-отчистила-подкрасила, переклеила обои, купила с рук шикарный торшер, и стало уже не так неприглядно. Вот только до института и до работы далеко ездить.

— Думай, думай, Эмилия, ищи подход, — наставляла Роза Яковлевна. — Нам бы не хотелось отправлять тебя в академ. С остальными-то предметами у тебя всё благополучно.

Как будто мне хотелось терять год! И как будто это зависело от меня! Этот всеми уважаемый и очень авторитетный профессор Каплунов, преподаватель теоретической лингвистики, похоже, намеренно доводит меня до нервного срыва — не желает ставить экзамен, и хоть ты убейся. Завалил меня на зимней сессии и до сих пор продолжает изводить. Длится эта эпопея с декабря и конца-края ей не видно. Старик почти каждую неделю приглашает меня на пересдачу, я являюсь к назначенному часу на кафедру, жду, когда он сподобится принять и… собственно, напрасно жду — всякий раз Каплунов топит меня, причём явно специально, и отправляет прочь, «подучить получше». А я его лекции уже наизусть по конспектам вызубрила. Ада Гришина, моя одногруппница — единственная, кто сдал у него экзамен на «отлично» — не знает и половины того, что уже выучила я. И тем не менее он не ставит мне даже тройку.

— Вы, Майер, пропустили одиннадцать моих лекций, — предъявил мне на экзамене Каплунов.

Так оно и было. Это всё злосчастные вторники. По вторникам лекцию по теории лингвистики ставили последней, четвёртой, парой, и там уж приходилось выбирать: то ли опаздывать на смену, то ли уходить с пары. На работе за опоздание штрафовали либо вообще увольняли — под настроение хозяина, поэтому пропуски казались меньшим злом. К тому же я добросовестно переписала конспекты всех пропущенных лекций у Ады Гришиной.

— Что вы мне суёте свою тетрадку, — сердился тогда Каплунов, поджимая тонкие губы. — Или вы считаете, что переписать у одногруппницы конспект — это то же самое, что и посетить мою лекцию?

— Но тут ведь то, что вы говорили на лекциях. И я не просто переписала, я всё это выучила. Я всё знаю.

— Вот как? — прищурился Каплунов. — Хорошо, проверим, так ли вы всё знаете.

Вот с тех пор и проверяет.

— С ним сложно, да, — соглашалась Роза Яковлевна. — Но ты всё же попробуй договориться, извинись за свои пропуски…

Извинялась я перед ним ещё в декабре, и в январе, и в феврале. А теперь он так вымотал мне нервы, что не извиняться, а убить его хотелось.

— Но он ведь не единственный, кто преподаёт теорию лингвистики. Можно я сдам кому-то другому?

— Да не сдашь ты никому, — Роза Яковлевна покачала головой, — Каплунов — завкафедрой, с его мнением считаются. Кто ж пойдёт против него? Об отчислении, конечно, речь пока не идёт, учитывая, что по остальным у тебя «отлично», но стипендии ты уже лишилась, так что смотри, решай проблему…

А как её решить-то? И что значит — договаривайся? Когда я и с нормальными-то людьми тяжело и неохотно иду на контакт… с некоторых пор.

— Может, ему нужна оплата натурой? — выдвинула версию Ада.

— Он же старый!

— Ну, знаешь, седина в бороду — бес в ребро.

Нет, если б Каплунов хотя бы намекнул на нечто подобное, я тотчас сообщила бы в деканат, я бы такую бучу подняла, и плевать мне на всеобщее к нему уважением, но старик никогда не позволял себе никаких намёков, даже отдалённных. Никогда не касался меня, даже ненароком, не поглядывал с подтекстом и не говорил ни о чём кроме, как о своём предмете, который уже в печёнках засел.

После деканата я снова встречалась с Каплуновым. Тот же холодный взгляд, те же поджатые узкие губы. Только посмотришь на него, и сразу иллюзий — ноль.

— Какова главная особенность соотношения характера реализации категории связности между макропропозициями в эксплицитных макроструктурах и между соответствующими им сегментами текста?

— Вы считаете, я на третьем курсе должна это знать? — не выдержала я.

— Я ничего не считаю. Это вы самоуверенно заявили, что хоть и не посещали мои лекции, всё выучили, всё знаете. А я просто желаю в этом убедиться.

В десятый раз повторять, что эти «выучила» и «знаю» относились исключительно к конспектам, а не ко всей долбанной теории лингвистики, смысла не имело. Он меня как будто не слышал.

— То есть экзамен вы никогда у меня не примете? — в лоб спросила я, потому что эта комедия надоела уже до тошноты. — Я могу сейчас пойти в деканат и взять академ, ну или забрать документы, так?

— Ваше дело, — пожал узкими острыми плечами Каплунов. — Я никогда не утверждал, что экзамен у вас не приму. Разве я такое говорил? Нет. Приму, если вы правильно ответите на мои вопросы.

И его не колышет, что на третьем курсе такие дебри никто не проходит.

— На ваши вопросы я никогда не отвечу. Я даже с трудом понимаю, о чём вообще речь.

— А вы почитайте Ван Дейка, Кинча, Гальперина…

Спорить с ним и дальше или, как советовала Роза Яковлевна, искать подходы и договариваться, у меня просто не было времени. Меньше, чем через час начиналась моя смена в ресторане. Так что я молча развернулась и ушла.

— Ну что? — в вестибюле меня поджидала Ада Гришина. — Поставил?

— Как же! — мрачно усмехнулась я. — Я даже повторить не могу то, что он у меня на этот раз спрашивал.

Ада расстроенно причмокнула и покачала головой, тряхнув густыми каштановыми кудряшками. Загляденье!

— А в деканате что сказали?

— Надо договариваться, сказали.

— В смысле? Денег ему, что ли, предложить? — выщипанные брови Ады изумлённо взлетели вверх.

— Я уже не знаю, что ему от меня надо!

— А знаешь, Каплунов ведь думает, что ты просто так прогуливала. Ты скажи ему, что работала и поэтому не могла…

— Ты хочешь, чтобы я ему рассказала, что работаю официанткой в ресторане? Ада, ты в своём уме? Он и так обо мне невысокого мнения.

— А что тут такого? Подумаешь — официантка, не проститутка же…

— Да у меня даже мать в истерике билась, когда узнала. Пришлось соврать, что я там только посуду мою. Для неё официантка — это, знаешь, немногим лучше проститутки. И поверь, не одна она так считает. Не будешь же каждому объяснять, что у нас не какой-нибудь там кабак, где всё дозволено, а дорогой ресторан, где тискать официанток нельзя. Так что нет. Пусть уж лучше считает меня прогульщицей. И слышишь, сама не вздумай ему или ещё кому-нибудь разболтать! Я серьёзно.

Ада сморщила веснушчатый нос.

— Да я никому, но…

— Ада! Никаких но!

— Ладно, ладно…

Смена начиналась в два часа дня, но приходить следовало чуть ли не на час раньше. В четырнадцать ноль-ноль мы уже обязаны вовсю работать в зале. И ни минуты промедления — за этим наш хозяин (если точно, сын хозяина, управляющий), Пётр Аркадьевич Харлов, следил очень строго. Собственно, он за всем следил строго, поддерживал как мог престиж заведения. Перед сменой самолично поверял не только зал, но и внешний вид официантов: ногти, одежду, причёски, обувь. За несвежий воротничок или, допустим, красные глаза сразу штрафовал. А если уж совсем не в духе, мог и уволить в два счёта. Такое случалось на моей памяти.

Наказывал он нас вообще за всякую малость: за излишнюю суету в зале и, наоборот, за медлительность, за разговоры друг с другом и тем более с посетителями, за недостаточную учтивость, за неумение «вкусно» расписать меню, порекомендовать нужное вино или быстро найти замену блюда из стоп-листа. Если пропадали приборы, билась посуда или ещё что-нибудь случалось — высчитывал опять-таки с нас. Виноватых не искал, просто раскидывал убытки на всех.

У нас Петра Аркадьевича очень не любили. Между собой пренебрежительно звали Петрушкой. Высмеивали его страсть к ярким сорочкам и цветастым шейным платкам, пародировали вихляющую походку, кое-кто намекал, что он нетрадиционен, но в глаза все, от су-шефа до посудомойки, старательно выказывали лакейскую почтительность. Потому что несмотря на все его закидоны, работалось в «Касабланке» лучше, чем в других заведениях такого же уровня, хотя бы уже потому, что зарплату не задерживали, после смены развозили по домам на такси, не заставляли стирать и гладить униформу, а отдавали в химчистку, дважды за смену выделяли по полчаса на перекус, да и кормили, в принципе, неплохо и вдоволь. Правда, и работать приходилось без устали — тех, кто прохлаждался, Харлов гнал прочь. Так что вкалывали мы как заведённые.