Читаем Эльфийский маскарад онлайн бесплатно

Глава 1

Таблица сверки не сходилась на восемь тысяч триста рублей. Для нашей конторы деньги смешные, а поставщик из Челябинска бился за них вторую неделю и требовал акт. Такая канитель у нас каждый месяц. Задвоится счёт, потеряется между складами коробка фитингов, а разбираться идут к закупщику, потому что закупщик — это я.

Второй час я ползал по строчкам, дошёл до середины октября и вроде бы нащупал место, где эти деньги провалились. Тут на таблицу легла тень.

— Тихонов. — Элина Викторовна остановилась у моего стола, и в отделе как-то сразу стало тише. — Где сверка по «Уралтрубе»?

— Почти готова. — Начальницу у нас боялись всем этажом, а я почему-то нет, за что и ходил в героях чужих сплетен. — Расхождение чуть больше восьми тысяч, ищу, где потерялись.

— Ищите быстрее. Завтра жду строго к девяти и без опозданий. — У стола она задержалась на пару секунд дольше, чем требовалось. — К девяти утра, Тихонов, не к обеду.

Каблуки простучали до стеклянного кабинета. Дверь она прикрыла тихо, и легче от этого никому не стало. Отдел хором выдохнул. Красивая, конечно. Кто бы спорил.

— Живой? — сочувственно спросил Витёк с соседнего стола. — Смотри, Тихоня, доведёт она тебя до язвы.

— Работа прикончит раньше, — ответил я и полез обратно в таблицу.

Дыра нашлась к семи. Логисты провели одну накладную дважды, а исправлять оставили тем, кто заметит. Скрины, письмо на четыре строчки без единого лишнего слова, сверка. Отправил, откинулся на спинку и посмотрел, как цифры сходятся. До копейки. Полминуты чистого удовольствия — и домой.

За окном темнело уже с четырёх. Мокрый снег шёл третий день подряд и не собирался прекращаться.

В трамвае мне досталось место у окна. Стекло дребезжало так, что лоб не прислонишь, а печка снизу жарила в ноги: сверху холодно, снизу горячо, обычное дело. Пахло сырыми куртками. Кто-то в середине вагона вёз шаурму, и об этом знал весь вагон.

«Шестьсот сорок тысяч рублей, — привычно подумал я, в очередной раз проверив банковское приложение. — К весне дотяну до восьмисот, а это уже нормальный первый взнос на однушку у депо, если банк не поднимет ставку и если ничего не случится. Своя квартира в двадцать семь — достижение, осталось дожить до весны и не удавиться от тёмных вечеров. Ненавижу зимы!»

У дома завернул в «Пятёрочку», взял хлеб, две пачки пельменей и кефир на утро, стратегический запас холостяка.

— Опять пельмени, Сашенька? — Зинаида, кассирша, пристально посмотрела на меня поверх очков, как умеют только женщины за сорок, привыкшие командовать кучей младших братьев. — Ох, ты бы хоть курицу взял, бульон себе сварил, одна сухомятка! Совсем себя не бережёшь.

— Берегу, тёть Зин, вот, кефир взял. В нём полезные бифидобактерии.

— Кефир он взял, кормилец! — Она пробила чек и махнула рукой. — Иди уже. На вот ещё один пакет, а то этот тонкий, порвётся.

— Спасибо, тёть Зин. — Я переложил покупки в новый пакет, а старый сунул в карман.

От магазина до подъезда мне оставалось пройти всего-то два двора. У остановки толпился народ с вечерних маршруток, и все аккуратно обруливали что-то на тротуаре, не поворачивая головы. Я тоже собирался проскользнуть мимо.

На коленях в снежной каше стояла старушка и собирала яблоки. Пакет у неё лопнул по шву, и яблоки раскатились по всей луже. Тянулась она за каждым отдельно, долго, а народ обходил её по дуге и не притормаживал. Маленькая, в сером платке. На таких у нас взгляд не задерживается.

— Не моё дело, — сказал я себе и отвернулся. Дома ждали пельмени, а утром надо было явиться к начальнице ровно в девять. Шага два я даже прошёл.

Да чтоб вас всех! Вернулся, присел на корточки и полез вылавливать яблоки из лужи.

— Спасибо, милок, — сказала старушка тихо. — Руки совсем не те стали.

— Бывает. — Я вытащил лишний пакет и сложил в него мокрые яблоки. — Держите.

Поднималась она долго, с кряхтением, и уже на ногах вцепилась в мой рукав. Пальцы у неё были сухие и ледяные, я их почувствовал через куртку.

— Милок, а Старокамская где, не подскажешь? Дом восемь мне надо. Хожу, хожу, всё тут какое-то другое.

Я открыл карту в телефоне. Старокамской улицы в городе не было. Была Закамская, была Старая Гайва, нашёлся даже переулок Камский, целых два, тупиковый и промышленный.

— Может, Закамская? Тут недалеко.

— Старокамская, — повторила она упрямо. — Я там всю жизнь прожила, дом с петухом на крыше.

С петухом? Ну конечно! Дальше понеслось как-то само, не бросать же человека посреди улицы с яблоками. Сначала я довёл её до Заводской, вдруг переименовали, у нас такое любят. Она осмотрела каждый дом и всё качала головой. Не то, тоже не то, труба не там, тут тополя не те. Потом мы прошли дворами за старый ДК, где она остановилась перед торговым центром и долго его рассматривала.

— Терем-то чей? — спросила она наконец.

— Это «Лента», магазин.

— Магази-и-ин? — протянула она с уважением. — Богато живёте.

— А год рождения ваш какой? — спросил я на всякий случай, уже подозревая склероз.

— Давний, милок, — вздохнула она. — Очень давний год.

В девятом часу я позвонил в справочную. Милый голос сообщил, что адресными делами занимается архив и работает он с девяти до шести, а сейчас, если я не заметил, вечер. В полиции ответили не сразу и без энтузиазма.

— Бабушка ваша? — спросил дежурный.

— Не моя. Потерялась, адрес называет несуществующий.

— А от нас вы чего хотите?

— Ну… заберите её, выясните, чья она, откуда.

— Приводите, пишите заявление, до утра посидит в дежурной части. — Дежурный помолчал. — На лавке, у нас тут не санаторий, гражданин.

Я посмотрел на старушку. Она стояла рядом, держалась за мой рукав и виновато молчала, а снег перестал притворяться дождём и повалил крупными хлопьями.

М-да, ничего себе перспектива для бабульки: провести ночь в дежурной части на жёсткой лавке. Обойдутся.

У ларька с кофе я купил ей чай, и она долго грела ладони о стакан, а потом ещё дольше вертела его в руках и разглядывала пластиковую крышечку с дырочкой. Часы показывали начало одиннадцатого, дома ждали пельмени и ранний подъём, в телефоне со вчерашнего дня остался сайт зелёного банка с калькулятором ипотеки, а рядом со мной стояла чужая бабушка, которую все обходили по дуге.

Вообще-то есть один простой выход: лавка под козырьком у «Магнита», звонок в сто двенадцать и домой. Формально всё правильно, я и так уже вожусь с ней третий час. Никто меня не осудит, потому что никто и не узнает. Никто, кроме совести.

— Так, — сказал я. — Пойдёмте ко мне, переночуете, а утром сходим в архив, оттуда в соцзащиту, и петуха вашего на крыше тоже найдём.

— Неудобно, милок, — вздохнула она.

— Неудобно ночевать на лавке в дежурной части. Идёмте! — Я всё представлял её на жёсткой скамье в отделении.

Дома я усадил её на кухне и сварил обе пачки разом; на кастрюлю гостья посмотрела так, что вопрос про голод отпал сам собой, да и я за вечер набегался изрядно. Ела она аккуратно и очень сосредоточенно, не отвлекаясь на разговоры, и незаметно умяла больше половины. Куда в неё столько влезло — загадка природы.

— Как вас звать-то, бабуля? — спросил я, стараясь не отставать.

— А тебя, милок? — ответила она вопросом на вопрос.

— Саша, — представился я, вспомнив о манерах.

— Саша? Хорошее имя, — сказала она с непонятным удовольствием и повторила его про себя, одними губами. На мой вопрос она так и не ответила, улыбнулась и попросила ещё чаю.

Пока она пила третью кружку, я мысленно составил план на завтра: утром написать участковому, после планёрки отпроситься на пару часов и сходить с ней в архив, а в обед позвонить в соцзащиту. Списки — моя слабость, когда жизнь разваливается на непонятные куски, они помогают привести её хоть в какой-то порядок.

Своей гостье постелил на диване, потому что другого спального места у меня просто-напросто не было, а себе бросил в зале туристический коврик.

Вообще-то однушка — честное жильё, сразу видно, что гостей размещать негде и красть у тебя нечего. Телевизор так вообще старше меня, ноутбук казённый, а из ценного только банковское приложение да надежда на весну. Засыпая, я успел подумать, что маньячки-пенсионерки в криминальной хронике мне не попадались и что стоило взять больше кефира.

Проснулся я в третьем часу ночи от света.

Комнату заливало тёплое жёлтое сияние, какого у моих лампочек отродясь не водилось. А ещё тянуло непривычным теплом. Живым, как в деревне у деда, когда он растапливал на ночь печь. Я поднялся с коврика и подошёл к дивану, готовый увидеть пожар, потоп или бабушку с моим ноутбуком под мышкой.

За журнальным столиком у дивана сидела красивая девушка и доедала холодные пельмени прямо из кастрюльки.

Серебряные волосы мягко сияли, рассыпавшись по смуглым плечам и спине. Светлое шёлковое платье подсвечивалось изнутри, босые ноги стояли на холодном полу, где даже в тапках зябко. Она подняла на меня глаза и невозмутимо продолжила жевать.

— Вы кто? — спросил я. Вопрос, конечно, не самый умный, но остальные куда-то скромно удалились. — Где бабушка?

— Я и есть бабушка, — ответила девушка с улыбкой.

Дожевав, она отложила вилку и посмотрела на меня. Я не нашёлся, что сказать. Черты у неё были нечеловечески правильные, а уши заострённые.

— Косплей, — пробормотал себе под нос. — В моей квартире в два часа ночи появилась красивая косплеерша. А бабушку она, надо полагать, съела.

— Ты поднял мои яблоки из грязи, — произнесла она торжественно. — Искал для меня дом, которого нет. Просил за меня тех, кто не помог, напоил горячим чаем, накормил, отдал свою постель, а сам лёг на пол. Ты не отвернулся, Александр. А ещё ты назвал меня красивой.

— Я представлялся Сашей, — зачем-то поправил её. Мозг цеплялся за мелочи, потому что крупное в голову пока не помещалось.

— Саша — это для мира. — Она чуть качнула головой. — Для меня ты Александр.

— Допустим. — Я осторожно, не сводя с неё глаз, опустился на подлокотник старого кресла. — А вы тогда кто? И зачем весь этот… спектакль с яблоками?

— Дары не раздают просто так. Изобразить сочувствие легко, а по-настоящему сопереживают очень немногие. Уже целую луну я хожу по этому городу от двери к двери, от сердца к сердцу. Иные не замечали меня вовсе, иные видели и ускоряли шаг. Кто добрее, совал монету, бумажку и бежал прочь, довольный собой. Я искала того, кто не бросает на середине пути. — Девушка поднялась, и от неё дохнуло сухим жаром, как от открытой духовки. — Ты не бросил меня ни у лужи, ни у чужого дома, ни у ночного порога. За твою доброту, Александр, тебе положена награда.

— Слушайте, я не понимаю…

— Поймёшь, — пообещала она почти ласково. — Прими же плату, Александр. Увидь этот мир настоящим!

Её пальцы легли мне на веки, тёплые и лёгкие. Мир вспыхнул золотым светом, я увидел всё и сразу, а потом меня попросту выключили.

Будильника я не услышал совсем, разбудило меня слабое позвякивание, доносящееся с кухни. Я нашарил телефон. Блин, восемь двадцать! Элина Викторовна ждала меня к девяти! Хотя планёрка в девять тридцать, может, пронесёт. Я буквально взлетел со своего дивана, откинув одеяло, то самое, которое вчера стелил себе на коврике… и на этой детали мозг споткнулся.

Значит, сон? Надо же, какой подробный, немудрено, что я впервые за три года не услышал будильник.

Она сидела на подоконнике, завернувшись в мой любимый клетчатый плед. Те же серебряные волосы, острые уши, босые ступни на батарее и кожа необычного оттенка. Смотрела, как за окном идёт снег, и болтала ложкой в кружке с моим кефиром. На звук шагов тёмная эльфийка обернулась и царственно кивнула, слегка наклонив голову сантиметра на два. Так здороваются с прислугой.

Гм, не сон. Ну ладно, разбираться будем вечером, а сейчас умыться за две минуты, найти чистую рубашку, отряхнуть ботинки… Гостья наблюдала за моими метаниями с подоконника с научным интересом, не забывая про кефир.

— Так, — сказал я, запрыгивая во второй ботинок. — Я на работу, вернусь вечером, и ты мне всё объяснишь. Сиди здесь, дверь никому не открывай.

— Куда же мне идти? — резонно заметила она. — Здесь тепло и есть простокваша.

— Это кефир. И вот ещё что. — Я снял с полки ключи. — Я тебя закрою снаружи, — честно предупредил девушку. — Замок старый, изнутри без ключа не открывается. Не обижайся, я тебя знаю меньше суток.

— Разумно, — одобрила она. — Дом следует беречь. Ступай и поспеши, солнце уже высоко.

Солнце, к слову, и не думало показываться из-за тёмных туч, ноябрь на дворе, но спорить я не стал. Дверь запер на два оборота и подёргал ручку. Держит.

В лифте ехала соседка с третьего с заспанным йорком под мышкой. Обычная соседка, обычный йорк. Я чуть не обнял обоих. Никаких тебе странных косплеерш.

А у мусорки стоял Петрович из пятого подъезда в трениках с вытянутыми коленями, с пакетом, всё как всегда, только теперь ростом в два с лишним метра, с зелёной кожей и выпирающими из-под нижней губы клыками. Ну вылитый орк из игрушек, в которые я обожал рубиться в восьмом классе!

Я споткнулся на ровном месте.

— Здоров, сосед, — прогудел Петрович всегдашним своим голосом и закинул пакет в бак.

— Доброе… утро.

До остановки я бежал трусцой, лавируя между лужами, и чуть не пропустил главное. У перекрёстка трое рабочих в оранжевых жилетах перекладывали плитку, логично ведь ремонтировать дороги в ноябре! Все были мне по пояс, зелёные, ушастые, и переругивались между собой весело и складно. Прохожие обтекали их, уткнувшись в телефоны, никто не оборачивался, ни один человек.

В трамвае всё стало только хуже. Кондукторша, отрывая билет, подняла на меня жёлтые глаза с вертикальными кошачьими зрачками, и я улыбнулся ей так старательно, что заболели щёки. Через два сиденья от меня дремал парень в наушниках, синевато-белый, без единой кровинки в лице. Что у него там торчало из-под губы, я рассматривать не стал, благоразумно уткнулся в телефон. Экран мелко дрожал. А нет, это, оказывается, руки!

Спокойно, я вроде пока не схожу с ума. Нужно разобраться, составить список.

Вариант первый: инсульт, я на самом деле в коме. Вариант второй: отравление, пельмени по акции были подозрительно дешёвые. Вариант третий… сидел у меня дома на подоконнике, пил мой кефир и что-то сделал с моими глазами.

Я выдохнул, поднял взгляд и посмотрел вокруг. Вагон как вагон, человек тридцать сонных пассажиров. Странных только трое: кондукторша, утопленник через два сиденья и тётка у задней двери, у которой на скулах лежала мелкая серая чешуя, а поверх неё утренний макияж. Остальные обычные люди. Все ехали вперемешку, тёрлись плечами, зевали и смотрели в окна, и вот от этого почему-то делалось по-настоящему нехорошо. Чудовище в подворотне — дело хотя бы понятное, а вот нелюдь с проездным в голове не укладывался никак.