Читаем Экзотики онлайн бесплатно

Въ сырой и пасмурный, но теплый ноябрьскій вечеръ, несмотря на приближеніе полуночи, Парижъ еще сіялъ и шумлъ. День природы давно кончился и угасъ, но день людской только кончался, и гудя, постепенно замиралъ.

На улицахъ, за исключеніемъ большихъ бульваровъ, становилось все пустынне. Омнибусы на половину пустые длали послдніе концы, и на свободныхъ скамейкахъ ихъ имперіаловъ уже виднлись спящіе блузники и чернорабочіе, запоздавшіе по домамъ посл трудового дня… Въ иныхъ улицахъ уже запиралась лавки, тушился огонь въ окнахъ.

Наоборотъ, на бульварахъ толпа сгустилась отъ выходящихъ кучками и вереницами изъ театровъ… Около Оперы былъ разъздъ, но много народу съ ступеней сіяющаго зданія переходило площадь пшкомъ и наполняло ближайшія большія кафе. Въ числ прочихъ были мужчины во фракахъ, сопровождавшіе дамъ въ элегантныхъ туалетахъ, шубкахъ и накидкахъ, но безъ шляпъ. Все это были парочки, которыхъ не оцнитъ по достоинству только иностранецъ. На «лвомъ берегу» или «съ той стороны Сены», какъ называютъ парижане Сенъ-Жерменское предмстье и Латинскій кварталъ, жизнь затихала еще замтне. Только въ одной изъ старыхъ узкихъ улицъ было сильное движеніе. Одинъ изъ стариннйшихъ аристократическихъ домовъ въ глубин двора ярко сверкалъ огнями, а его монументальныя ворота аркой съ громаднымъ гербомъ на портал были раскрыты настежъ.

Большія ландо и одноконныя каретки фіакровъ со всхъ концовъ Парижа съзжатись въ узенькую улицу и, двигаясь шагомъ, възжали во дворъ, а затмъ вызжали снова и устраивались вереницей вдоль тротуаровъ.

Дворъ былъ достаточно освщенъ, но казался темнымъ сравнительно съ сіяньемъ, которое разливалось за большимъ домомъ. Окна дома или, какъ принято называть, «отеля», выходившія съ этой стороны въ большой садъ со столтними деревьями, сіяли вдесятеро сильне, такъ какъ здсь были вс гостиныя и большой танцовальный залъ, сверкавшіе отъ массы электрическихъ лампочекъ.

Въ этомъ отел, принадлежащемъ два столтія одному и тому роду бретонскихъ графовъ, жилъ теперешній представитель ихъ, виконтъ Кергаренъ съ молоденькой женой, женившійся около двухъ лтъ тому назадъ на иностранк. Кергарены принимали еще только вторую зиму и это былъ ихъ первый большой балъ вновь начинающагося сезона. Въ ихъ сред ихъ балъ бывалъ всегда выдающимся явленіемъ, благодаря роскоши и масс приглашаемыхъ.

Весь наличный составъ Сенъ-Жермена бывалъ обязательно здсь на лицо, не исключая кого-либо изъ принцевъ Орлеанскаго дома, но кром того въ числ членовъ старинной аристократіи, орлеанистовъ, карлистовъ, прежнихъ легитимистовъ, или новыхъ, именующихся нын: «Les Blancs d'Espagne», у нихъ появлялись люди совсмъ не принадлежащіе въ этой сред. Тутъ бывало равно много общественныхъ тузовъ и видныхъ личностей, которыхъ создалъ новый государственный строй и новыя вянія, новыя времена.

Въ великолпномъ отел, видавшемъ въ своихъ стнахъ Людовика XV, теперь обдали, играли въ карты или танцовали люди, присутствіе которыхъ предки Кергарена сочли бы оскорбленіемъ не только въ дальнія времена Людовика XVI, но и во дни Наполеона I или реставраціи. Это были представители двухъ новыхъ силъ, «міръ финансовъ» и «міръ печати». Старая, но теперь могучая, и новая, быстро окрпшая — дв великія державы.

Кром того, у Кергареновъ была масса хорошихъ знакомыхъ и друзей изъ такой среды, которая во время оно совсмъ не существовала, а теперь существуетъ повсюду, особенно же въ крупныхъ центрахъ. Эту среду, блестящую, богатую и крайне пеструю, или разнокалиберную, создалъ локомотивъ. Но онъ же поэтому и не позволилъ этой сред явиться и существовать гд-либо въ одномъ пункт Европы. Еще недавно это были представители народовъ одной части свта, но теперь… всхъ пяти…

Виконтъ Кергаренъ не принадлежалъ къ банальному типу золотой молодежи Сенъ-Жермена. Неглупый малый, независимый, очень богатый и ожидающій еще получить отъ старика дяди, Кергарена, и титулъ и огромное состояніе, — недолго веселился въ Париж и удовлетворялся балами, визитами или бульварами и театрами. Въ двадцать три года онъ уже началъ путешествовать, побывалъ везд, гд легко можно было побывать, заглянулъ и туда, гд, по увренію его соотечественниковъ, странствовать и мудрено, и опасно. А именно: въ Марокко и Тунис, на Кавказ и въ Туркестан. Когда онъ разсказывалъ о своемъ послднемъ путешествіи — о Ташкент и Самарканд, то парижскіе друзья проникались особымъ уваженіемъ къ его отваг и самоотверженію.

Но въ этихъ путешествіяхъ, случайно попавъ два года тому назадъ въ Яссы и задержавшись здсь среди зимы, онъ тоже случайно встртился на какомъ-то концерт съ семнадцатилтней Елизаветой Турдза, младшей дочерью мстнаго аристократа и крупнаго политическаго дятеля. Несмотря на протестъ старика дяди и даже угрозы лишить наслдства, молодой виконтъ женился на красавиц румынк, увряя дядю, что она такъ воспитана и такъ великолпно говоритъ по-французски, что въ ней чужеземнаго нтъ ничего. Онъ уврялъ шутя дядю:

— Elle est plus parisienne, que Paris m^eme!

И дйствительно, молодая виконтесса, переселившись изъ Яссъ въ Парижъ, сама перестала за одну зиму врить, что не родилась на берегахъ Сены. Съ ней случилось то, что бываетъ съ извстными растеніями. Пересаженныя съ одной почвы на другую, они ростутъ и цвтутъ на славу и только иногда, впослдствіи, принимаютъ нкоторыя характерныя формы, чуждыя первоначальному виду.

Отель виконтессы Сенъ-Жерменскаго предмстья, какъ иностранки, собственно молдаванки, сталъ преимущественнымъ средоточіемъ экзотическаго общества, состоящаго изъ новыхъ номадовъ новыхъ временъ, кочующихъ во всхъ краяхъ міра, исключая своего.

Вроятно, благодаря этому элементу, вечера и балы Кергареновъ славились въ Париж, какъ самые оживленные. Только старики сенъ-жерменцы, бывая у виконтессы, подшучивали надъ господствующимъ въ ея салонахъ французскимъ языкомъ: «c'est du fran`eais internationalis'e»! — говорили они. Одинъ изъ «безсмертныхъ» пошутилъ даже, что на большомъ пріем или бал у Кергареновъ можно услыхать семь и восемь французскихъ языковъ, настолько различныхъ, что разговаривающіе часто другъ друга не вполн понимаютъ.

Около полуночи отель Кергаренъ былъ переполненъ гостями, балъ разгорался. Несмотря на большіе размры всхъ комнатъ, на обширность танцовальнаго зала, было все-таки тсно и жарко. Въ зал танцовали вальсъ на небольшомъ свободномъ пространств, а для кадрили молодежи приходилось обращаться къ уличнымъ полицейскимъ мрамъ — тснить и осаживать публику.

Вся эта элегантная толпа составлялась здсь изъ двухъ элементовъ: французы и иностранцы. Первые длились на аристократію и разночинцевъ; вторые — на зазжихъ и осдлыхъ или какъ ихъ прозвали: les 'exotiques de Paris. Въ этой пестрой толп, поэтому, рядомъ съ господствующимъ курьезнымъ французскимъ языкомъ слышались во всхъ углахъ всевозможные рчи, діалекты, оригинальные носовые и гортанные звуки.

Когда създъ кончился, хозяйка, высокая и стройная брюнетка, съ большими черными глазами, но съ густыми бровями, какъ усы юноши, и черезъ-чуръ полными губами, которыя мшали ей быть истой красавицей, перешла въ угловую маленькую гостиную, гд отдльно собралась кучка близкихъ знакомыхъ. Усвшись въ кружокъ, мужчины и женщины весело болтали. За исключеніемъ одного англичанина и одного француза, вс остальные были соотечественниками между собой — русскіе.

На диван, въ оригинальномъ нжно-фіолетовомъ туалет, отдланномъ фіалками, сидла баронесса Фуртъ-фонъ-Вертгеймъ, русская нмка по отцу и мужу, москвичка по мсту рожденія, но католичка. Это была женщина, лта которой сразу было трудно опредлить, но, однако, далеко за тридцать, если не вс сорокъ. А между тмъ, она была настолько еще моложава и красива, благодаря чудному цвту лица, глубокимъ темно-срымъ глазамъ и милой улыбк, что ея никто не причислялъ къ пожилымъ женщинамъ.

Около нея на маленькомъ золоченомъ стульчик примостился почти съ опасностью сорокалтній толстякъ, типическій брюнетъ съ жирнымъ, будто опухшимъ лицомъ, гладко-остриженный «на нтъ», что скрадывало его большую плшь на маковк, и тщательно обритый. Его типичность произношенія, голосъ и манера говорить, частить, все ясно свидтельствовало о его семитическомъ происхожденіи. Это былъ журналистъ Жакъ Мойеръ, натурализованный французъ и акклиматизованный парижанинъ. Онъ вкрадчиво и подобострастно объяснялъ что-то баронесс полушопотомъ. Она смотрла въ его мигающіе глаза своими добрыми и тихими глазами въ упоръ и пристально и въ нихъ сквозило снисходительное пренебреженіе.

Въ углу близъ камина помстились рядомъ на диванчик очень юный блондинъ и его жена, смуглая какъ цыганка. Этого почти юношу, но уже женатаго, всякій легко призналъ бы здсь за барона Вертгейма по чрезвычайному сходству съ моложавой матерью.

Недавно обвнчанные Вертгеймы не разлучались и въ гостяхъ, но вели себя почти какъ дти, и на нихъ вс такъ и смотрли.

Съ другой стороны камина, на кушетк, въ красивомъ полулежачемъ положеніи, которое именуется позой «покинутой Аріадны», граціозно пристроилась, облокотясь на вышитую подушку, молодая женщина, графиня Нордъ-Остъ, бросавшаяся въ глаза оригинальностью и изяществомъ своей вншности. Сровато-золотистые, вьющіеся волосы, синіе глаза съ зеленоватымъ отблескомъ и поразительно блыя, нжныхъ очертаній плечи и руки длали изъ нея настоящую красавицу.

Графиня Кора, какъ ее звали вс уменьшительнымъ отъ имени Клеопатра, была истая русская, рожденная княжна Черниговская, но по типу ее легко можно было принять и за англичанку, и за голландку. За то ея мать была, какъ говорится, темнаго происхожденія и неизвстной національности, если не финляндка. Дочь уродилась вншностью въ мать, но была вдесятеро красиве ея. Около графини Коры сидлъ на маленькомъ табурет хорошо извстный во всемъ Париж спортсменъ, графъ Вячеславъ Загурскій, представитель уже третьяго поколнія обрусвшихъ поляковъ. Загурскій былъ извстенъ прежде всего какъ богачъ, хотя говорили въ Париж, что такъ какъ онъ уже лтъ семь страшно соритъ деньгами, то врядъ ли надолго хватитъ у него средствъ. Во-вторыхъ, Загурскій былъ извстенъ своей красотой. Но это былъ не славянскій типъ; онъ походилъ скоре на южанина. Нкоторые увряли, что это чистйшій типъ корсиканца. Смуглый брюнетъ, съ короткими вьющимися черными какъ смоль волосами, съ красивыми узкими глазами, отличавшимися страннымъ выраженіемъ, называемымъ по-русски «поволокою». У такихъ глазъ взглядъ сладко томный, добрый, иногда упорный, проницательный, но незлобивый. Взглядъ, говорятъ, всегда сводящій съ ума очень юныхъ двушекъ и уже пожилыхъ дамъ.

Загурскій болталъ больше всхъ, разсказывалъ свой подъемъ съ компаніей англичанъ на Монбланъ, затмъ сталъ подымать на смхъ польскую азбуку, говоря, что нелпо для одного звука употребленіе трехъ и четырехъ буквъ.

— И все это изъ ненависти къ Россіи, — говорилъ онъ. — Взяли бы русскую азбуку, если языкъ такой же.

Вообще онъ всегда демонстративно относился къ Польш.

Въ углу комнаты сидлъ, не вступая въ разговоръ, красивый молодой человкъ лтъ тридцати на видъ. Его каштановые волосы были гладко причесаны, почти прилизаны въ пластъ, а темно-русая бородка была острижена по мод `a la Henry III. Въ лиц его, правильномъ и выразительномъ, была нкоторая суровость, какъ отпечатокъ энергіи и силы воли. Впрочемъ, на этотъ разъ онъ былъ будто озабоченъ и особенно задумчивъ. Онъ не спускалъ глазъ съ дверей, какъ бы ожидая появленія кого-то… Только одинъ разъ, при взрыв смха отъ чего-то сказаннаго Загурскимъ, онъ оглянулся на гостей, приглядлся къ графу и проговорилъ мысленно:

«Ты и не предчувствуешь, что, можетъ быть, сегодня съ тобой случится. Да. Тебя… Другихъ никого нтъ».

Молодой человкъ былъ англичанинъ, собственно ирландецъ, и католикъ, въ то же время феній, но жилъ въ Париж уже очень давно. Хотя имя его было звучное — Ліонель, но фамилія была вульгарно простая, — Френчъ. За то онъ носилъ титулъ баронета и считался, съ его же словъ, дальнимъ родственникомъ лордовъ Вестминстеровъ и Марльборо. Впрочемъ, нкоторые англичане аристократы увряли, что это ничего не доказываетъ, можетъ быть и выдумкой и правдой, точно такъ же, какъ какой-нибудь monsieur Langlais случайно можетъ, конечно, быть дальнимъ родственникомъ какого-нибудь Монморанси или Ларошфуко.

Френчъ сидлъ между двухъ молодыхъ людей, французомъ, по имени Дю Бло Д'Ульгатъ, и русскимъ, княземъ Черниговскимъ, братомъ красавицы графини. Они болтали, но онъ сурово молчалъ.

Все время приглядываясь къ дверямъ, онъ, наконецъ, вдругъ встрепенулся и всталъ. По анфилад комнатъ приближалась маленькая фигурка двушки и за ней пожилой человкъ во фрак со звздой. Когда они появились въ дверяхъ, хозяйка быстро встала и особенно любезно встртила ихъ. Это были русскіе. Молодая двушка, сирота, Любовь Скритицына, съ дядей опекуномъ.

— Quelle surprise!.. Давно ли, monsieur Дубовскій?.. — спросила хозяйка.

— Сегодня утромъ съ курьерскимъ. Прямо съ бала въ Зимнемъ дворц и на вашъ балъ, — отвчалъ пожилой господинъ и прибавилъ:- Позвольте прежде всего поцловать ваши ручки, за покровительство и патронажъ моей Любочк въ мое отсутствіе.

— Ахъ, я была такъ рада съ Эми вызжать! — отозвалась виконтесса! — И потомъ cela me posait, какъ серьезную женщину, если мн довряютъ молодыхъ двушекъ.

Вновь прибывшій Дубовскій поздоровался со всми какъ съ хорошими знакомыми и только съ однимъ Ліонелемъ Френчемъ раскланялся холодно, едва тронувъ его руку.

Его племянница, которую съ дтства вс звали англійскимъ именемъ «Amy» была встрчена особенно радушно. Молодая двушка, особенно миніатюрная и маленькая ростомъ, которую, еслибы не длинное платье, можно было принять за тринадцатилтнюю двочку, быстро и фамильярно перездоровалась со всми. Только съ молодымъ англичаниномъ поздоровалась она какъ-то особенно. Повидимому, холодно, а взглядъ ея сказалъ другое, но только не всмъ, а ему одному.

И Любовь Скритицына, или Эми, сказавъ каждому что-нибудь пріятное, обратилась къ хозяйк:

— Pardon. Это будетъ невжливо… Но я буду стараться сократить то, что хочу сказать.

И она заговорила съ баронессой, съ графиней и Загурскимъ на своемъ родномъ язык. Но этотъ родной ея языкъ, т.-е. русскій, звучалъ особенно. Если бы здсь оказался вдругъ какой-либо ея соотечественникъ, не зажившійся за границей, а недавно выхавшій впервые изъ предловъ родины, то онъ очень удивился бы этому странному русскому языку и оригинальному произношенію нкоторыхъ буквъ.