Читаем Экзамен онлайн бесплатно

Вечера уже прохладные. На исходе август. Надо бы затопить печь. И вообще — все вымыть, на стол — скатерть, на окна — занавески. И то и другое я привезла. Но до сих пор все в чемодане. Мне кажется, если достану и скатерть и шторы — значит, я тут на всю жизнь.

На тумбочке, у окна — мамина фотография. Ее я водрузила сюда в день приезда. Хорошо бы рядом с нею — Зинкину. Но у меня ее нет. Зинка, Зинка! Где ты? Как нужна ты мне в эти дни! Тоскливо мне, одиноко и тревожно! Особенно по вечерам…

За окнами непривычная для городского уха тишина. Словно на каком-то необитаемом острове, затерянном в огромном мире, стоит моя хижина. А в голове — вопрос: «Хорошо ли я распорядилась своей судьбой? Ведь отсюда, из этого глухого Варесьева, она и начнется! Еще не поздно, можно взять чемодан, снова заколотить окна этой брошенной кем-то избы и — к маме! В нашу теплую, светлую, уютную квартиру».

И тогда вспоминается Зинка. Я испытываю растерянность, смущение, словно только что сделала что-то некрасивое, недостойное.

Негромкий стук в дверь, и тетя Саня — ее дом рядом, через небольшой овражек, — вытирая ноги о брошенный кем-то у порога старый веник, шумно вошла, заговорила удивленно:

— Все на узлах сидишь? А ведь завтра, никак, уж другая неделя пойдет, как припожаловала!

Я неопределенно повела плечами. Тетя Саня запустила руку в карман старого жакета:

— А ты смелей, тут тоже люди живут. О двух ногах… На-ко, письмо тебе велено передать.

Я почти выхватила протянутый мне конверт:

— Спасибо!

— Опять, поди, от матери. Кажинный день пишет, беспокоится…

Тетя Саня ушла, а я в недоумении вертела в руках конверт. На нем был мой прежний адрес. Мама зачеркнула его, а сверху написала теперешний.

Я вскрыла конверт и, спотыкаясь, принялась читать.

«Изындыр, нокер Инка! Не пугайся, это не бред. В переводе означает: здравствуй, товарищ Инка, мировой человечище, по которому я чертовски соскучилась…» Да это же от Зинки!

Я подбежала к столу, чтобы свет от лампы под потолком падал на письмо: «Умоляю, не кляни меня за то, что не писала сто лет. И дел невпроворот, ну и, сама понимаешь, мне надо было как-то очухаться, разрядиться от всего того, что так жестоко потрясло мой хрупкий несчастный органон…» Очухалась, разрядилась. Узнаю прежнюю Зинку!

В волнении я отложила письмо. Что последует за дурашливым предисловием? Знаешь ли ты, Зинка, какое большое место заняла в моем сердце, в моей судьбе? Ты стала для меня компасом, тем, по чему сверяют свою совесть, жизнь. А вдруг ты, не выдержав, «отрезвела»? Такое случается.

Я нарочно медленно заварила чай, поставила на стол чашку с блюдцем, вазочку с печеньем, привезенным еще из дому, прикрыла чайник с заваркой полотенцем…

С Зиной я познакомилась в институте. Мы учились на одном курсе. Небольшого роста, худенькая, она всегда держалась этаким дичком. Во время перемен, когда мы, девчата, собравшись в коридоре стайкой, устраивали «птичий базар» — больше для того, чтобы обратить на себя внимание старшекурсников, — она стояла одна, куталась в платок и жалась к батарее.

Помню ее первое появление. Зина робко вошла в аудиторию. Стараясь не глядеть по сторонам, юркнула в конец последнего ряда и заняла место у окна. На ней было старенькое, аккуратно заштопанное на локтях коричневое платье от школьной формы с чистым белым воротничком. Я невольно подумала тогда, что жизнь ее не балует, ведь в первый день своей студенческой поры так хочется быть понарядней!

Занятия начались лекцией по языкознанию. Мне она показалась скучной. Языковед Дмитрий Антонович — старенький седой человек — говорил сбивчиво, повторялся, часто тянул «э-э», «так сказать».

Я начала потихоньку оглядывать аудиторию. Скучно было не мне одной. Многие посматривали по сторонам, перешептывались, стреляли записочками. И только Зина внимательно слушала, напряженно вытянув тонкую шею. Ее лицо выражало такое изумление, словно Дмитрий Антонович объяснял не происхождение обыкновенных русских слов, а, вернувшись из космического полета на Марс, рассказывал о жизни инопланетян. С таким же неподдельным интересом слушала она и другие лекции и сердито хмурила брови, если кто-нибудь из студентов начинал кашлять или возиться.

В наших бурных спорах, иногда стихийно возникавших на переменах, Зина никогда не участвовала, но всегда была поблизости и, делая вид, что занята чем-то своим, чутко к ним прислушивалась. Каждая фраза, каждое слово немедленно рождали в ее душе отклик. А услышав удачную остроту, она тихонько смеялась, прикрыв рот маленькой ладошкой. Однажды, в ответ на реплику Светы Кудрявцевой — единственной дочки «солидных» родителей — о том, что она «уже давно разочарована в жизни», Зина резко вскинула голову. В ее глазах вспыхнули искорки презрения:

— Разочарована в жизни! Пижонка! Тебе что, сто лет? Это у тебя с жиру!

Сказала громко, резко и, словно изумившись самой себе, вопросительно обвела нас взглядом.

…Был Новый год. В институте, в центре актового зала стояла пышная, потрясающей высоты елка. По углам зала расположились аттракционы «Счастливый рыболов» и «Надень кольцо».

Ребята были гладко причесаны, застегнуты на все пуговицы, вежливы и предупредительны. Без конца хлопала тяжелая дверь в вестибюле, где-то уже пели…

В каждом институте непременно есть студент, без которого все, что происходит вокруг яркое, значительное, кажется немыслимым. Наш педагогический был немыслим без Вадима Лазаренкова — второкурсника с филологического. Все, начиная от ректора и кончая сторожихой тетей Любой, знали его в лицо. Без него ничто нигде не обходилось. И в тот новогодний вечер он, как всегда, был нужен «дозарезу» и, разумеется, всем сразу.

— Где Вадим? Радиола «полетела»! — в паническом ужасе кричал Ваня Дорофеев.

— Можете сообщить Лазаренкову, что Снегурочки не будет… Мне не привезли кокошник, — ледяным тоном объявила Гета Лаврова.

По этажам, схватившись за голову, метался руководитель студенческого ВИА Коля Капутикян:

— Куда провалился Вадька! Передайте ему мой предсмертный привет! Скажите, что без ножа зарезал! Не пришел ударник!..

Но появлялся Лазаренков. Он куда-то звонил, кого-то о чем-то просил, организовывал, увязывал, и, словно по волшебству, появлялись кокошник для Снегурочки и новая радиола. Чуть только притухало веселье в зале, как там немедленно возникал Вадим, и вокруг елки с визгом, хохотом начинались «кошки-мышки» и «третий лишний». Возникала хоровая песня — запевалой и дирижером был, разумеется, Вадим. Наконец, он садился на место ударника в ансамбле, и казалось, что всю жизнь только этим и занимался.

Я должна была читать возле елки новогодние стихи и очень волновалась — боялась забыть слова. Шагая по коридору, я, как заклинание, шептала их. Музыка, песни и смех мешали сосредоточиться и загнали меня в пустую аудиторию нашего курса. На подоконнике, залитая лунным светом, обхватив руками колени, сидела Зина.

— Что такое? Одна, в темноте? — удивилась я.

Она посмотрела на меня и неожиданно улыбнулась:

— Волнуешься?

— Очень.

— Читай. Я послушаю.

Я начала тараторить вполголоса, без всякого выражения. Зина остановила меня:

— Нет, ты, пожалуйста, не спеши. И с выражением. Я люблю слушать стихи.

Удивляясь ее необычной разговорчивости и вниманию ко мне, я начала читать так, как если бы меня слушал целый зал. Когда произнесла последнюю фразу, Зина посмотрела на меня каким-то новым, потеплевшим взглядом и вдруг без всякого перехода спросила:

— Скажи, тебе кто-нибудь из наших ребят… нравится?

Я растерялась:

— Нет, а что?

— Ничего. Так. — Она помолчала, потом осторожно произнесла:

— А… Лазаренков?

— Лазаренков? Он хороший парень…

— Очень хороший? — перебила меня Зина. — По-моему, он самый лучший!.. — И она неожиданно уткнулась в мое плечо.

«Ах, вот оно что!» Я осторожно обняла ее, и вскоре плечо мое стало влажным.

— Вот чудачка! Плакать-то зачем?

— Я не плачу… — сияя счастливыми, мокрыми глазами, сказала Зина. — Это я так, сама не знаю почему… — Она засмеялась, но крупные слезы посыпались, как горох, на тщательно отглаженное платье, на белый крахмальный воротник. — Мне сегодня так хорошо, так хорошо! Хорошо оттого, что Новый год, что музыка, что где-то рядом, за стенкой, он!..

Мне вдруг стало жаль Зину. Кроме того, что Лазаренков все на свете умел, он был еще и просто красивым парнем. Почти все девчата нашего факультета — и не только нашего! — тайно «страдали» по нему. Даже Света Кудрявцева, презирающая «всякую любовь и глупые страдания», украдкой вздыхала, провожая его взглядом. Но никто из девушек не пользовался каким-нибудь особым расположением Вадима. А таких, как Зина Ленкова, блистательный и неотразимый Лазаренков попросту не замечал.

Словно угадав мои мысли, Зина тряхнула головой и сказала:

— Я ведь знаю, что из этого ничего не получится.

— Ну, почему же? — Мне не хотелось разбивать ее иллюзии.

— Да уж знаю! — обреченно произнесла она. И тихо добавила: — Некрасивая я.

— Какая глупость! Кто тебе такое сказал? — стала я лицемерить. — Да если хочешь знать, дело и не в красоте! Умному на это наплевать! Человек нужен. Понимаешь? Че-ло-век! А ты душевная. И сердце у тебя доброе.

Зина задумалась.

— Эх, если бы мы учились с ним на одном курсе! — с каким-то отчаянием воскликнула она, глядя за окно, где гудел ветер и сухой колючий снег со звоном бился о стекла. — Вместе бы окончили институт, вместе бы поехали куда-нибудь… В Сибирь, на Алтай… Да я за ним — на край света, на необитаемый остров! Вот только он институт окончит на целый год раньше. — Вдруг Зина резко повернулась ко мне: — Слушай!.. А что, если… — И так же внезапно умолкла, видимо, пораженная пришедшей ей в голову мыслью.

— Ну, что? — подождав, спросила я.

— Нет, вряд ли это возможно, — словно забыв обо мне, сама себе возразила Зина. — А все-таки я попробую!

— И она озорно ударила себя рукой по коленке. — Голову мне за это не снимут!

Меня разбирало любопытство:

— Да ты о чем?

— Пока ничего не скажу. Не обижайся. Не люблю заранее. Но уж если получится!.. — В ее глазах вновь запрыгали озорные огоньки. — И вообще, — дурачась, заговорила о нас — вот захочу и сама приглашу сейчас Лазаренкова на вальс! А что, скажешь, слабо?

Я смотрела на Зину и не узнавала ее. Даже в полумраке было видно, как жарко пылают ее худенькие щеки и какой-то незнакомой мальчишеской лихостью светятся обычно задумчивые глаза. В эти минуты я была готова поклясться, что Ленкова — красивейшая девушка нашего факультета!

Лазаренкова на вальс она, конечно, ни в тот, ни в другой вечер не пригласила, но какая-то перемена, поразившая не только меня, с той поры в ней произошла. В Зине, как по щучьему велению, исчезла робость, а ее прилежание в учении превратилось прямо-таки в одержимость! Чуть не все свободное от лекций время она просиживала в читальном зале, обложившись стопками книг. «Зинка, ослепнешь!» — говорила я ей, но она в ответ только посмеивалась: «Ничего! Очки куплю! В них я солидней стану!» В ее взгляде светилась загадка. Что-то, видимо, очень заветное таила она от меня. Может, такое, во что и сама еще не смела верить.

Однажды явилась на занятия в новом платье яркого василькового цвета. Это было настолько необычным, что мы все, как дикари, молча уставились на нее. Еще недавно она бы страшно смутилась и постаралась как можно скорее прошмыгнуть куда-нибудь в уголок, а тут, обращаясь ко всем, громко сказала: «Здравия желаю, дамы и господа!» И не спеша прошла на свое место. Только чуть розовее стали ее щеки.

Первым не выдержал щупленький смешливый Яша Сомов:

— Ну ты даешь, Ленкова! Ого, какое платье выстроила себе!

Взглянув на него, Зина с задором ответила:

— А что я, рыжая?

Яшины бровки удивленно полезли вверх. В перемену Зина подошла ко мне, шепотом спросила:.

— Честно: идет?

— Очень!

Клянусь, я говорила правду. И обновка была ей к лицу, и сама Зина будто светилась изнутри.

— Сегодня остаюсь на репетицию. Решила ходить в хор. Потом, в работе, это пригодится…

Ну, конечно! Хором руководил Лазаренков!

Всюду, где бывал Вадим, хотелось бывать и ей. Все, что умел он, хотела уметь Зина. Самые незначительные жизненные эпизоды, к которым хоть как-то был причастен Лазаренков, вырастали для нее в события первостепенной важности. Иногда, бросив в гардеробе пальто, она мчалась ко мне и, переполненная счастьем, шептала: «Сейчас вхожу в вестибюль, а впереди — Вадим! Увидел меня, открыл дверь, сказал: «Пожалуйста!» — и пропустил вперед!» Или: «Вчера вечером возвращалась из читалки, смотрю — по другой стороне улицы Вадим идет… Я взяла и помахала ему рукой! Но было уже темно. Он не заметил меня…»

В ее погрустневших на секунду глазах возникали знакомые огоньки, и она многозначительно добавляла, явно наслаждаясь своей угрозой: «Ничего, ничего! Он еще заметит меня! Разглядит!»

На переменах Зина уже давно не держалась «казанской сиротой». Она независимо разгуливала по коридору, храбро вступала в общие разговоры, спорила и звонко смеялась. А однажды пулей вылетела из деканата, чуть не сшибла меня с ног, схватила за руки, закружила:

— Разрешили! Разрешили!

— Да что разрешили-то? Скажи ты мне наконец!

— Ну, теперь держись, Лазаренков! Ты еще узнаешь, что такое Ленкова! — воинственно воскликнула она и помчалась в библиотеку, так и не ответив на мой вопрос.

А вскоре все объяснилось: Ленкова «вырвала» у ректората разрешение на сдачу экстерном за второй курс. Мы так и ахнули.

В дни весенней сессии Зина стала самой популярной фигурой на факультете. А она сдавала по два экзамена в день, поражая всех глубокими, исчерпывающими ответами.

К концу сессии Зина побледнела, осунулась. Глаза ввалились и казались большими и очень темными. Но задора в них не убавилось. Завидев меня, она залихватски подмигивала и со значением напевала: «Догоню, догоню, он теперь не уйдет от меня!»

И вот сдан последний экзамен. Мы с Ленковой стоим в коридоре около нашей аудитории. Ее без конца поздравляют. Подходят студенты, преподаватели. На стене, напротив нас, «молния»: «Виват, Ленкова!» Зина, немножко хмельная от счастья, от пережитого волнения, от усталости, улыбается, на щеках — лихорадочный румянец, на носу — мелкие капельки пота. И вдруг я вижу, как бледнеют ее щеки, в глазах появляется растерянность, беспомощность. Оборачиваюсь. К нам подходит Вадим Лазаренков. Он протягивает Зине руку:

— Ай да Ленкова! Ай да молодчина! Поздравляю!

От счастья Зинка не помнила себя:

— Спасибо!..

Вадим принял нарочито торжественную позу.

— Вот вам живой пример для подражания!

Когда Лазаренков ушел, Зина тихо и как-то жалобно засмеялась:

— Дайте обморок, со мной вода! — И без сил прислонилась к стене.

На следующий год мы с Зиной виделись реже — третий курс занимался во вторую смену, а наш — в первую, но, когда встречались, по-прежнему моя подруга самозабвенно говорила о Вадиме и только о нем.