Читаем Экзамен онлайн бесплатно

Жарким летним днём 1918 года с поезда, прибывшего со стороны Актюбинска на станцию Ташкент-Пассажирский, сошёл дородный гражданин в отлично скроенном табачного цвета костюме, с дорожным саквояжем немецкой кожи в руках. Беспечно сдвинув на затылок соломенную шляпу-канотье и помахивая элегантной, красного дерева тросточкой, он подошёл к извозчичьей стоянке и за три миллиона керенок нанял рессорный экипаж с лаковым верхом. Откинувшись на спинку сиденья, гражданин привычно ткнул возницу в спину кончиком трости и коротко бросил:

— В Старый город.

И пока возница, кляня дороговизну («Ни овса ньнче, ни сена») и причитая над своим одром, разворачивал экипаж в сторону привокзальной магистрали, гражданин цепким взглядом окинул близлежащую местность и, не увидев обычных для ташкентского привокзалья торговых палаток, брезгливо хмыкнул: «Торговлишка у красных совсем на убыль пошла. Как это они говорят? Ах да, голод — не тётка».

Возле Алайского базара он велел вознице остановиться и неспешно прошёлся вдоль торговых рядов. Опытный глаз сразу приметил, что товаров стало меньше, что съестное и вовсе куда-то пропало, что вместо солидного покупателя при деньгах и намерениях запрудила Алайский базар грязная, голодная и оборванная толпа. «Да, — снова отметил про себя гражданин, — тут не то что купить — украсть нечего».

Пропетляв добрый час по кривым улочкам Старого города, экипаж с лаковым верхом остановился наконец возле резных ворот, казалось бы влитых в трёхметровый дувал. Гражданин спрыгнул с подножки, утонул по щиколотку в жёлтой глинистой пыли, с сожалением окинул взором сразу же утратившие блеск лаковые английские туфли и, придерживая кончиками пальцев брюки — чтобы не запылились манжеты, — утиным шагом проследовал к резным воротам. Здесь он, почти не глядя, потянул за бронзовое кольцо и, услышав лязг звонка и раскатистый собачий лай, удовлетворённо кивнул головой.

Всего лишь на секунду приоткрылась щёлка между створками ворот, блеснул на миг чей-то насторожённый глаз, и тут же ворота почти бесшумно распахнулись.

— Ассалам алейкум, домулла.

— Алейкум ассалам, достопочтеннейший господин Камол.

После традиционных расспросов о семье, детях, детях детей хозяин — седобородый аксакал в пышной чалме, в шёлковом индийском халате — проводил гостя в дом.

Дом был богат и просторен. Посреди двора в зелени винограда и урюковых деревьев голубел глубокий хаус. Вода в нём была такой чистой и прозрачной, что гость невольно потянулся к галстуку: ему хотелось тут же стащить с себя пыльную одежду и броситься в благодатную прохладу.

В мехмонхоне — комнате для гостей пол и стены были устланы дорогими текинскими и персидскими коврами. Груды шёлковых подушек и одеял возвышались по углам строгими горками, и было их так много, точно хозяин дома собирался принять у себя на ночлег половину населения Ташкента. В глубоких нишах сияли холодной белизной чайники и пиалки старинного китайского фарфора, тускло отсвечивало серебро чеканных блюд и кувшинов.

Сбросив пиджак и рубашку, швырнув их небрежно в угол, гость повалился на курпачу и закрыл глаза. Хозяин хлопнул в ладоши. Тут же вошёл мальчик с чистым полотенцем на руке и серебряной обдастой для омовения.

— Прошу, господин.

Гость лениво открыл глаза, с натугой поднялся. Мальчик лил ему на руки, но, казалось, гость не видел и не ощущал прикосновения воды. На ковре расползалась лужа.

— Простите, домулла, но только сейчас я почувствовал, что смертельно устал.

— Не обращайте внимания, — улыбнулся хозяин. — Ахмад сейчас всё уберёт.

Мальчик аккуратно вытер полотенцем лужицу и, то и дело прижимая руку к груди, выскользнул за дверь. Гость проводил его ленивым взглядом и так же лениво спросил:

— Кто такой? Что-то раньше среди ваших слуг я не видел эту мордаху.

— Да так один, — небрежно махнул рукой хозяин. — Недавно взял в услужение. Помогает мне в мечети и по дому.

— Грамотный?

— В Бухаре учился, в медресе. Думаю со временем приспособить его к нашему делу.

Они ещё немного поговорили о мальчике, о погоде, о видах на урожай, о ценах на хлопок, и со стороны могло показаться, что гость прибыл в Ташкент только для того, чтобы узнать о том, какая здесь погода, и что нет для него более важных дел, нежели выяснить, что кипа хлопка стало намного дешевле, а виноград почему-то плохо набирает сахар и, видно, муссалаз нынче будет совсем не вкусным. Но что поделаешь! У Востока свой этикет, и как бы ты ни спешил, затянись потуже поясом терпения, не унизь себя суетливыми расспросами. Придёт время, и ты узнаешь обо всём, зачем пришёл, тебе с удовольствием выложат все новости, но не обижайся, если и твой хурджин новостей вытрясут до последней соринки.

После зелёного чая, поданного всё тем же Ахмадом, господин Камол решил, что настало время для серьёзного разговора. Он поудобнее устроился на подушках, отодвинувшись в тень, и начал издалека.

— Если мне память не изменяет, святой отец, мы расстались более трёх месяцев назад…

— Ах, как летит время! — закивал головой святой отец. — И как тут не вспомнить мудрейшего Хайяма:

За мгновеньем мгновенье — и жизнь промелькнёт…

— Истинно сказано. Но вы заметили, домулла, что в последнее время и мгновения и линии жизни стали намного короче? Во всяком случае, большевики не жалеют сил, чтобы укоротить наши дни. Или я ошибаюсь?

— Устами вашими, Камол-ака, как и в прежние времена, глаголет сама мудрость. Кафиры совсем обнаглели. И родовитый бай, и почтенный промышленник, и преуспевший в делах своих торговец уже не чувствуют себя спокойно даже в стенах своего собственного дома. Кстати, вы слышали о такой штуке — ЧК?

Камол скривил тонкие губы в неопределённой усмешке:

— Приходилось, святой отец. Но насколько я помню, этой дьявольской службы в Ташкенте не было.

— Теперь есть, — вздохнул хозяин. — Правда, называется она немножко иначе: Чрезвычайная следственная комиссия, но разница в названии сути не меняет — аресты каждую ночь.

— Из наших кого-нибудь взяли? — напрягся Камол.

— Так, мелюзгу. Крупная же рыба плавает.

Сказано это было не без гордости, и Камол почувствовал, как в груди его зреет злость. «Ишь, — подумал он, — плавает… В тихой заводи плавает ваша жирная рыба, болтуны проклятые. Небось все спорите, клянётесь аллахом в верности общему делу, а сами только и мечтаете, как утопить, оплевать другого. А тебя-то, мулла Акобир, я знаю как облупленного. Ос$и нужно, брата родного зарежешь, сына не пожалеешь — в зиндане сгноишь, лишь бы тебе хорошо было, лишь бы тебе достался кусок пожирнее. Ведь это ты, мулла, выдал ещё в шестнадцатом году своих родственников царским властям. Днём ты вопил в мечети, что, дескать, грех для правоверных подчиняться приказам белого царя, а когда начался призыв в тыловые войска Российской империи мусульман и твои бедные родственники ударились в бега, ты сам пошёл в жандармское управление и донёс на них. Шакал вонючий, рыба гнилая…»

Так думал о своём хозяине высокий гость Камол-ака, но то, что было в душе его, никак не отразилось на челе. Чёрные миндалевидные глаза его взирали на муллу Акобира с величайшим почтением, а тонкий горбатый нос от избытка внимания и почтительности, казалось, стал ещё длиннее, чтобы вдыхать аромат мудрости, расточаемый святым отцом.

А мулла Акобир ласково улыбался.

«Где этого проходимца носил шайтан целых три месяца? — думал он. — Странная личность… Камол. А может быть, и не Камол? Может быть, Мурод, или Собир, или ещё как-нибудь… Что мы о нём знаем? Торговец. Но чем? Не слыхивал я раньше о таком торговце, хотя изъездил по святым (ну, себе-то уж можно и не врать: по торговым) делам весь Туркестан от Верного до Красноводска. Хотя, правду говоря, денег у него куры не клюют и платит он за услуги не вонючими керенками, не какими-то липкими от типографской краски дензнаками и бонами, но самыми настоящими фунтами стерлингов. Ни в «Улеме», ни в «Шурой ислам» о нём тоже толком никто ничего не знает, а все заискивают, лебезят. И с Джунковским он накоротке, и с этим прапорщиком… — Акобир даже мысленно запретил себе произносить фамилию прапорщика. — Купчик из Мешхеда… А какой нынче товар в Мешхеде? Там полным-полно англичан, там сейчас спрос не на ситец, а на пушки. Да аллах с ним… Сейчас главное — побольше выудить из него новостей. Судя по всему, птичка прилетела с севера. Север — край холодный, но там есть атаман Дутов, и от него идёт в Туркестан тепло…»

И, подумав так, мулла Акобир улыбнулся ещё ласковей и спросил:

— Светлой ли была дорога моего уважаемого гостя?

— Дорога дрянь, — решил не церемониться Камол. — Дутов взял Оренбург и перерезал железку — это точно. Но Оренбургский фронт красных существует — и это точно. А пока он существует, путь Дутову в Туркестан закрыт. Правда, у красных мало оружия, но это явление временное.

— Мой уважаемый гость так считает?

— Я уверен в этом, домулла. Недавно из Астрахани вышел большой караван с оружием для Оренбургского фронта. Он движется на Челкар.

— Но ведь там же пустыня! Русские в пустыне — как дети.

— Там не только русские. Кстати, командиром у них Алиби Джангильдин.

— Постойте, постойте, — мулла Акобир наморщил свой пергаментный лобик, — не тот ли это мятежник, который вместе с Амангельды Имановым ещё в шестнадцатом году взбунтовался против белого царя?

— Он самый.

— Но ведь он же мусульманин!

— Мусульманин. И красный.

— О аллах, пошли проклятие на голову отступника, — закатил глаза мулла Акобир, — сокруши его громом, испепели молниями, пошли мор на семью и весь род его!..

Камол криво улыбнулся:

— Поберегите силы, святой отец, они ещё вам пригодятся.

— Но ведь это неслыханно. Мусульманин — и вдруг…

— Почему же неслыханно? А разве среди рабочих хлопкоочистительных заводов мало мусульман? Может быть, их мало среди дорожных рабочих? Но они, домулла, спешат почему-то не к вам в мечеть, а на сборы дружин Красной гвардии. Дехкане на что уж преданный исламу народ, но и те отказываются приносить законную дань своим господам, как установлено шариатом. Или, пока меня здесь не было, что-то изменилось? Может быть, усилиями «Улемы» правоверные вновь обращены на путь праведный?

— Зачем же так резко, так категорически? — заохал мулла Акобир. — Мы здесь тоже не сидели сложа руки. Были между единомышленниками ссоры и распри, много сил душевных ушло на примирение, но с приездом в Ташкент инглиза Бейли всё изменилось к лучшему.

— Что! — вскочил с курпачи Камол. — Как вы сказали? Повторите имя!

— Я говорю, — невозмутимо продолжал Акобир, — что с приездом в Ташкент инглиза Бейли…

— Так он здесь? Не в Мешхеде?

— Почему в Мешхеде? Бейли официально возглавляет миссию инглизов в Ташкенте.

— Большевики дали ей дипломатический статус?

— Даже вывеска есть. У Бейли личный автомобиль — каждый день катается по Ташкенту.

— Мне необходимо встретиться с этим господином, — сказал Камол уже спокойным голосом, — но не в миссии. Улавливаете? Лучше всего было бы здесь, у вас.

Мулла Акобир задумался. Он понимал, что Камолу необходимо встретиться с инглизом. Больше того, мулла даже был уверен, что инглиз заинтересован в этой встрече не меньше, чем его гость, но… Мулла представил себе, как по кривым улочкам Старого города, где два ишака не разминутся, пробирается шикарный автомобиль главы английской миссии и останавливается возле его резных ореховых ворот. Зрелище красивое и пышное, но что подумают прихожане? Что скажут соседи? И наконец, как к этому визиту отнесётся эта проклятая ЧК?

— Оно бы можно, — решился мулла, — но пусть сначала господин ознакомится с этим документом.

Камол взял из его рук клочок бумаги, на котором чётким канцелярским почерком были выведены русские слова:

«По отношению к послам и консулам советуем держаться выжидательно, ставя их под тройной надзор и арестуя подозрительных лиц, сносящихся с ними.

Предсовнаркома Ульянов (Ленин)».

— «Под тройной надзор»… — повторил с лёгкой усмешкой мулла Акобир.

— Но откуда это у вас?

— С телеграфа.

— У вас там есть свои люди?

— И не только гам… — Мулла поднял правую руку и загадочно пошевелил иссохшими пальцами. — Но об этом говорить рано. Что же касается телеграммы, то можете не сомневаться — она подлинная, и хотя мой дом — ваш дом, но провести остаток дней в застенках ЧК ни у вас, ни у меня нет ни малейшего желания.

— Это резонно, — сквозь зубы процедил Камол. — А что вы, святой отец, предлагаете?

— Выход есть. Аллах надоумил меня предложить вам следующее. Завтра в кишлаке Чорбед соберётся кое-кто из видных людей. Там должен быть и инглиз Бейли.

— А Джунковский?

— И Джунковский.

— Это меняет дело, — с облегчением вздохнул гость. — Надеюсь, вы меня туда проводите?

— Я весь к вашим услугам, почтеннейший Камол-ака, ибо сказал сладкозвучный Муслиходдин Саади:

… В маленьком пригородном кишлачке, в доме почтенного скупщика хлопка Урузбая Сохибова, в этот вечер собралось. изысканное общество. Правда, оно не красовалось нарядами, не ослепляло блеском эполет и аксельбантов — ситцевые косоворотки, пыльные сапоги, полотняные картузы сменили здесь кители, фраки и пиджачные пары, — но никого не могла ввести в заблуждение скромность костюмов.

Бывший помощник бывшего генерал-губернатора Туркестана Джунковский ныне был больше похож на мелкого служащего скупочной конторы — чесучовые брюки дудочками, помятый пиджачок, засаленный, обвисший галстук, и всё же военная выправка, властность движений, чёткий командирский голос выдавали в нём военного. Не так давно Джунковский возвратился из Мешхеда, куда бежал после

Октября, возвратился, снабжённый деньгами и полномочиями. Англичане присвоили ему титул вождя Туркестанской военной организации. Бывший генерал ломался не долго и титул принял. За годы службы в Средней Азии Джунковский не успел отличиться на поле брани, но во время восстания 1916 года прославился как жестокий и беспощадный каратель. Может быть, именно это и определило выбор англичан.