Читаем Экспресс «Надежда» онлайн бесплатно
Поэт выпрямился и, не выпуская лопаты из рук, устало запрокинул голову Свинцово-серое осеннее небо низко нависло над коньками крыш деревни Абда. Смеркалось. Моросил дождь. Черные силуэты эсэсовцев в непромокаемых плащах казались порождением чьего-то бредового воображения. Но они были реальностью, как и шмайссеры, направленные на обреченных, как надсадно хриплое дыхание, как скрежет лопат, когда железо натыкалось на гальку в раскисшей от дождей земле, как отнявший тысячи человеческих жизней переход через Сербию, Банку, Задунайщину. Заключенным не давали есть. Всякого, кто пытался подобрать хоть что-то с земли, расстреливали в упор. В деревне Червенка эсэсовцы прикончили за одну ночь тысячу двести человек. И вот теперь была Абда, сентябрь 1944 года.
— Рыть! — рявкнул ближайший эсэсовец. — Слышишь, ты? Рыть!
Поэт согнулся, налег на лопату.
— Хотите спастись? — негромко прозвучало рядом.
Голос мог принадлежать только кому-то из товарищей по беде, и поэт даже не поднял головы.
— Я говорю вполне серьезно.
Поэт с трудом выбросил из ямы ком глины. Краем глаза взглянул на говорящую фигуру и внезапно вздрогнул. На незнакомце был серый с иголочки костюм, шляпа с широкими полями. Выражения лица в сумерках было не разобрать.
— Что вам угодно? — хрипло выдохнул поэт.
— Спасти вас. Решайтесь.
— Не болтать! — заорал эсэсовец.
— Решайтесь, — повторил незнакомец. — Хотите выжить?
— Разумеется… — устало кивнул поэт.
— Эй, ты!.. — взревел эсэсовец и вдруг осекся. Прошло несколько секунд, прежде чем он снова обрел дар речи. — Куда он девался, черт его побери?!
На том месте, где только что стоял поэт, одиноко торчала воткнутая в землю лопата.
— Санта Катарина! — комманданте возвел очи горе, выдержал паузу и возвратился с небес на землю. — Что вас не устраивает? Покой, комфорт, изысканная кухня, развлечения. Чего вам еще, камараде?
Комманданте был великолепен: элегантный спортивного типа блондин в небесно-голубом мундире с золотыми шевронами. Вкрадчивый голос. Выбритое до матового свечения лицо выражало постоянную готовность творить добро. Творить истово, самозабвенно, со знанием дела. Вот и сейчас: посетитель сидит в кресле, а он, комманданте, стоит перед ним, как бы воплощая в себе почтительность и уважение. И пахнет от комманданте как положено — лосьоном для бритья и в меру терпким мужским дезодорантом.
Лишь глаза, пожалуй, портили общее впечатление: серо-стальные, пронзительные, с оттенком снисходительности и собственного превосходства.
Кабинет у комманданте был под стать хозяину: просторная двухсветная комната с овальными окнами-иллюминаторами, серебристым ковром на полу и удобной пастельных расцветок мебелью.
Все было явно рассчитано на то, чтобы успокоить посетителя, настроить на благодушно-оптимистический лад, но, как ни странно, вызывало у Ивана обратную реакцию: возбуждало глухой протест и неодолимое желание ерничать.
— Чё еще, да? — Не сводя глаз с лица комманданте, Иван скользнул ладонями по подлокотникам кресла. Встал. — А самую малость. Узнать, куда попал и для ча.
— Зачем? — Комманданте задумчиво пожевал губами. — Очевидно, чтобы остаться в живых. Разве не так?
— Так-то оно так, — кивнул Иван, — а только вам это на што?
— Мне? — светлые брови на лице комманданте недоуменно поползли.
— Непонятно? — посочувствовал Иван.
Брови вернулись в прежнее положение.
— Вы находитесь в экспрессе «Надежда». — Комманданте вздохнул. — Остальное, увы, не в моей компетенции.
— А в чьёй?
— Камараде! — Комманданте выставил перед собой холеные розовые ладони, словно отгораживаясь от дальнейших вопросов. — Я уже сказал, это не в моей компетенции. Вам предоставлена полная свобода. Смотрите, сопоставляйте. Делайте выводы. Вообще делайте что вам заблагорассудится.
— А ежели я экспресс взорвать залочу?
Комманданте вежливо улыбнулся и покачал головой.
— Вы не захотите взорвать экспресс.
— Уверены? — Ивану надоело валять дурака.
— Абсолютно. — Комманданте продолжал улыбаться. — Только глупец из детской сказочки рубит сук, на котором сидит.
— Ну, а если окажется, что я тот самый глупец? Решил удрать с экспресса. Взять и сойти.
— Сюда? — Комманданте качнул головой в сторону иллюминатора. За стеклом высились мрачные, увенчанные снеговыми шапками скалы и в черном небе морозно поблескивали звезды. — Или сюда? — указующий перст комманданте ткнулся в противоположное окно. Там ослепительно сверкала под тропическим солнцем морская гладь и лениво покачивались на берегу кокосовые пальмы.
— Туда! — в сердцах буркнул Иван и указал под ноги. Внизу размеренно погромыхивало.
— Не советую, — сочувственно покивал комманданте. — Оттуда не возвращаются. Даже с нашей помощью.
Несколько секунд они напряженно глядели друг другу в глаза. «Дуэль взглядов», — мысленно усмехнулся Иван и отвернулся к окну. Моря за окном уже не было. Строго говоря, там вообще ничего не было: серый клубящийся туман и ничего больше. Лицо комманданте опять расплылось в улыбке.
— Посмотрел бы я, как вы на моем месте заулыбались.
— О, это исключено.
— Жаль.
— Почему? — удивился комманданте.
— Потому что я бы ответил на все ваши вопросы.
— Как знать. — Что-то новое проклюнулось в голосе комманданте. Неуверенность? — И потом, это будут мои вопросы, а не ваши.
— Вопросы останутся те же.
— Вы думаете?
— Уверен.
— Любопытно.
Комманданте заложил руки за спину, прошелся, неслышно, по-кошачьи ступая по ковру. Остановился возле окна. Не оборачиваясь, проговорил:
— Выбросьте из головы, геноссе. Мой вам добрый совет. Живите в свое удовольствие.
— Смахивает на приказ. — Иван усмехнулся.
— Чему вы радуетесь? — все так же не оборачиваясь, спросил комманданте. На мгновение Иван смешался, но тут же сообразил, что комманданте видит его отражение в стекле иллюминатора.
— Приятно, когда приказывают жить в свое удовольствие.
— Это не приказ. — Комманданте обернулся, и на лице его опять играла улыбка. — Всего лишь благие пожелания. Не смею вас больше задерживать.
Голова разламывалась от боли. Иван пересек коридор и, шагая через две ступеньки, грузно затопал вверх по винтовой лестнице. «Ну, держись, поп! — подумал он с веселой яростью. — Уж сегодня-то я тебе все сполна выдам!»
Здесь, в зимнем саду, был совсем иной мир — солнечный, полный щебета птиц и журчания воды, пряных ароматов трав и цветов, царство покоя и умиротворения. Вдоль посыпанных золотистым песком дорожек в продуманном беспорядке были разбросаны шезлонги и плетеные кресла-качалки. Над бирюзовой гладью бассейна на бреющем полете проносились ласточки.
Не сбавляя шага, Иван прошел мимо бассейна, покосился на позабытые кем-то возле раздевалки оранжевые сланцы в капельках непросохшей воды и впервые подумал, что никого тут не встречает, в какое бы время суток ни приходил. Исключение составляет отец Мефодий, именно с ним-то и жаждал сейчас встретиться Иван. До сих пор попытки святейшего втянуть его в душеспасительные беседы терпели фиаско. Иван начисто игнорировал отца Мефодия. Изобретательности попу было не занимать, и, вступая с ним в мысленную полемику, Иван всякий раз оказывался в тупике. «Евангелие от Мефодия» не только не противоречило окружающей действительности, но и великолепно с нею уживалось. Будь то привычная действительность Страны Советов первой половины XX века, Иван без труда уложил бы попа на лопатки. Здесь же все обстояло сложнее.
Экспресс «Надежда» был порождением науки и техники высочайшего порядка. Отец Мефодий, судя по всему, прекрасно в этом разбирался и, пользуясь своим преимуществом, ловко сводил все к божественному началу. Послушать попа, экспресс представлял собой не что иное, как вариант Ноева ковчега, созданного по воле и чуть ли не под эгидой самого господа бога. Для чего — отец Мефодий не уточнял, и, хотя это было самое слабое звено в его сольных разглагольствованиях, Иван до поры предпочитал отмалчиваться, делая вид, что пропускает поповскую болтовню мимо ушей и экспресс «Надежда» его нисколько не интересует.
На самом же деле проклятый экспресс не давал ему покоя ни днем, ни ночью. Привыкший к ясности во всем, Иван и здесь пытался найти ответы на мучившие его вопросы: как он сюда попал, зачем и что представляет собой эта «Надежда».
С обзорной площадки под куполом зимнего сада исполинская механическая река просматривалась до самого горизонта — нелепое скопище всевозможных транспортных средств, созданных человеком, чтобы передвигаться по суше, воде и воздуху. Доисторические повозки и боевые колесницы, галеры и осадные башни, почтовые дилижансы и дредноуты, многоярусные автобусы и бипланы, пульмановские вагоны и парусные яхты, трамваи, танки и шагающие экскаваторы, тачанки и фуникулеры, дрезины, гоночные автомобили и уже совсем непонятные ромбовидные, кубические, эллипсообразные конструкции, сверкающие гранями призмы и серебристые сигары-исполины, напоминающие одновременно и дирижабли, и подводные лодки, — все это с лязгом, гулом и грохотом двигалось на колесах, полозьях, траках, воздушных подушках и еще неизвестно на чем, куда и зачем.
Сравнение с рекой приходило на ум не случайно: та же величественная размеренность, водовороты, стремнины, плесы и тихие заводи. То и дело взлетали и опускались аэропланы, геликоптеры, аэростаты. И все вокруг было затянуто сизой дымкой отработанных газов, гари и копоти, и берега тонули в мутной пелене и, казалось, поток движется в гигантском туннеле, сам себе пробивая дорогу в податливой, но непроницаемой для глаз толще.
Грандиозное это зрелище подавляло своими масштабами, невольно наталкивало на мысли о чем-то неземном, космическом — но, увы, ничего не проясняло.
…Иван обошел весь сад, заглянул в гроты, беседки, кабины раздевалок: отца Мефодия нигде не было. Оставалась обзорная площадка, и Иван, стараясь ступать как можно тише, направился туда, предвкушая удовольствие застигнуть попа врасплох…
Площадка была пуста. Иван подошел вплотную к прозрачной загибающейся кверху стене купола и, облокотившись о металлической поручень, принялся безучастно наблюдать за копошившимися далеко внизу механизмами. Бригада тракторов тянула установленную на платформе буровую вышку, ярко-оранжевый бульдозер тщетно пытался догнать скользящую перед ним изящную субмарину, а чуть левее на заляпанной грязными разводами льдине эскимосы привязывали к нартам тушу какого-то зверя.
— Обозреваете, сын мой?
Ивану полагалось вздрогнуть от неожиданности, но он только покосился, не поворачивая головы: так и есть, отец Мефодий собственной персоной. Ну что бы ему минут на пять раньше объявиться!
— А настроеньице-то не из отменных, — констатировал поп, нарочито нажимая на «о», хотя накануне щеголял московским акающим говорком. «Резвится святейший», — равнодушно отметил Иван. Льдина уже скрывалась из виду, и на ее месте неуклюже маневрировал огромный танк-амфибия с пестрым флажком на каплевидной башне.
— Мировая скорбь обуяла? — не унимался поп. Иван обернулся неприязненно. Издевки на лице попа не было. Лицо как лицо. Благообразное даже, как и подобает сану. Густые с проседью волосы до плеч, аккуратно подстриженные усы и борода. Карие чуть навыкате глаза, нос с горбинкой, четко очерченные губы.
— Кончайте дурачиться, святейший! Скажите лучше, наконец, кто и зачем меня тут держит?
Поп даже перестал окать.
— А никто, — он ухмыльнулся. — Никто, кроме всевышнего, хотя вы в него и не верите.
— Не верю, — подтвердил Иван. — Тут, батюшка, сверхцивилизацией попахивает. Не по зубам Саваофу.
— Не вам судить о творце.
— Вам?
— И не мне.
Священник достал откуда-то из-под рясы носовой платок, трубно высморкался.
— Ну так кто все же?
— Отвечаю вторично, — поп окончательно пришел в себя, снова заокал. — Никто не держит, кроме господа бога.
— Значит, взбредет мне на ум смыться с этой колымаги — и никто пальцем не шевельнет?
— Куда? — поп вопрошающе развел руками. — Зачем? От добра добра искать?
«Кого-то он напоминает, — подумал Иван. — Не внешностью, не манерой говорить. Чем-то другим…»
— Ага, — Иван покивал головой. — Бежать, стало быть, некуда. И незачем. Так?
— Около того, — пробасил поп. — Вы, надо полагать, не согласны?
— Я-то? — Иван по самые локти вогнал руки в карманы комбинезона. Поп выжидающе молчал. — Я, батюшка, добра для себя не ищу.
— О ближних, стало быть, радеете? — иронически прищурился священник.
— Радеть — это по вашей части. — Догадка стремительно перерастала в уверенность. — Отец Мефодий!
— Слушаю, сыне.
— Хотели бы вы со мной местами поменяться?
— Упаси господи! — всплеснул руками священник. — У каждого своя стезя, свой крест.
— Во! — просиял Иван. — Шагайте, батюшка, своей стезей. А я — своей. С крестом или без — это уже мое дело. Ну что вы на меня воззрились? Царю царево, кесарю кесарево. Ужинать идете?
— Благодарствую, — досадливо поморщился поп. — Сыт.
— Поститесь небось. А я, пожалуй, пойду. Аппетит разыгрался.
— И чего вы добились? — Миклош отхлебнул из фужера.
— Пиво? — поинтересовался Иван.
— Клюквенный сок. — Венгр покачал лобастой наголо обритой головой. — Какой вы еще мальчишка, Иштван!
Столовой этот зал можно было назвать лишь условно. Скорее роскошный ресторан: теряющийся в полутьме сводчатый потолок с гирляндами хрустальных люстр, увитые плющом простенки между зеркальными окнами, подсвеченный снизу фонтан посреди зала, переливающийся всеми цветами радуги в унисон с неназойливой музыкой, крахмальные скатерти, серебро, хрусталь и фарфор, мягкие удобные кресла.
Иван дотронулся пальцем до продетой в колечко салфетки и дурашливо вздрогнул.
— Der Knabe[1],— повторил Миклош. Ласковые и грустные интонации непонятным образом сочетались с мужественным тембром его голоса. — Das Kind[2].
— Vielleicht[3],— Иван поискал глазами пепельницу. Венгр перехватил его взгляд, снова покачал головой.
— Курить потом. Сначала поешьте.
— Ich will nicht[4],— Иван победоносно взглянул на собеседника. — Правильно?
— Грамматически — да, — кивнул Миклош — Но не по существу. Иначе зачем было сюда идти?
— Повидаться с вами, Миклош. To chatter[5].
Неподалеку от них восточного типа толстяк недоверчиво разглядывал стоящее перед ним жаркое. Услышав последнюю фразу, резко обернулся.
— Do you speak English?[6]
— A little bit[7].
— What is that?[8]
— Meat[9].
— I know, — кивнул толстяк, — What kind of it?[10]
— A rat[11],— брякнул Иван, не подумав. Толстяка чуть не стошнило.
— A rabbit, — поспешно поправился Иван. — I am sorry[12].
Толстяк с опаской покосился на блюдо.
— Are you sure?[13]
— Certainly, — заверил Иван. — Don’t doubt[14].
— Н-да. — Венгр приложился к фужеру, промокнул губы салфеткой. — Великое дело быть полиглотом.
Лицо оставалось невозмутимым.
— Неслыханно! — взвизгнула за соседним столом крашеная блондинка в вечернем бархатном платье. — Опять артишоки! Сколько раз повторять, я их не переношу! Спаржу, слышите?! Спаржу! Я требую!..
