Читаем Эксперт № 40 (2013) онлайн бесплатно
Редакционная статья
Россия переживает один из наиболее драматичных моментов в своей новейшей истории. Сложившаяся в экономике ситуация такова, что затяжная очень болезненная стагнация и новая многолетняя волна экономической экспансии для страны практически равновероятны. Все упирается в то, какие экономические решения будут приняты в самое ближайшее время.
С одной стороны, мы имеем экономику с очень высокими инфраструктурными издержками — цены на электроэнергию и железнодорожные перевозки выше, чем в США. С высокой зависимостью бюджета и внешнеторгового баланса от экспорта углеводородов. С крайне дорогим кредитом, с дорогой рабочей силой. И с очень слабой обрабатывающей промышленностью, чей экспортный потенциал исчезающе мал. Эту экономику могут столкнуть в спад простейшие меры бюджетной экономии, неосторожное повышение налогов или ухудшение внешней конъюнктуры.
С другой стороны, адаптация бизнеса к новым условиям после начавшегося в 2008 году кризиса, который усугубился связанной с выборным циклом политической неопределенностью, произошла. Все поведение бизнеса в последние пару месяцев указывает на то, что компании самым активным образом ищут новые возможности, строят новые планы. И при этом существует огромный потенциал роста. Во-первых, в сфере модернизации жилищно-коммунальной и транспортной инфраструктуры, а во-вторых, в удовлетворении внутреннего потребительского спроса отечественной промышленностью (импортозамещение). Оба эти направления ясны и не требуют никаких особых сверхусилий.
В том, что мы находимся в поворотной точке, убеждает и поведение наших западных друзей. В очередном своем докладе о российской экономике Всемирный банк делает упор на необходимость скорейшего избавления от неэффективных производств. Как же избавиться от неэффективных производств? Элементарно: ускоренно подтягивать искусственно заниженный уровень базовых издержек к мировому уровню — как будто бы они уже не там. России, чтобы стать эффективной, по-видимому, надо стать страной с самыми высокими в мире базовыми издержками, и если какие-то отрасли отомрут, то и не жалко — они же были неэффективные, и работники там были неэффективные. Неудивительно, что Всемирный банк считает недавнее решение российского правительства о приостановке и резком сокращении индексации тарифов естественных монополий шагом в неправильном направлении. Мол, перераспределение части монопольной прибыли консервирует структуру экономики и позволяет выжить неэффективным компаниям.
То, что в России много не слишком эффективных компаний, очевидно. Непонятно только, почему их уничтожение должно быть приоритетом экономической политики — в наивном расчете на то, что уж на месте-то отмерших неэффективных предприятий, не успеем глазом моргнуть, заколосятся передовые и инновационные. Может быть, этой цели удобнее достигать за счет такой экономической политики, которая способствовала бы росту, в ходе которого более эффективные компании в борьбе за капитал, за рабочую силу, за ресурсы вытесняли бы с рынка менее эффективные?
Понятно, отчего такая политика невозможна на Западе: там рынки уже сформировавшиеся и поделенные, к тому же перегруженные долгами и социалкой. Просто непонятно, куда им расти (и понятно, почему последний цикл подъема на Западе был связан с недвижимостью — это самая простая сфера для инвестиций; понятно также, почему, несмотря на масштабнейшую накачку деньгами, там нет и признаков устойчивого роста). Но у нас-то еще непочатый край работы. Нам есть куда расти, а потому мы можем осуществлять реструктуризацию не на спаде (как нам навязчиво предлагают), а на росте.
Для того чтобы запустить такой рост, нам надо избавиться от давнего заблуждения, что настоящая экономика — «там». Что настоящие деньги — это лишь те, что заработаны или привлечены за рубежом. Что настоящие инвестиции — это лишь иностранные инвестиции и лишь за них и надо бороться. Что настоящий спрос — лишь экспортный. Абсолютный приоритет внутреннего развития — так вкратце можно сформулировать суть искомого экономического курса, который позволит нам выйти из нынешней непростой ситуации с минимумом потерь и с максимумом приобретений.
Татьяна Гурова
Рынок с ежегодным платежеспособным спросом в 10 трлн рублей нуждается в срочной модернизации. Есть еще вопросы: откуда взять импульсы для экономического роста?
Фото: Andrew McConnel / Panos / Grinberg Agency
«Экономические подъемы начинаются тогда и только тогда, когда хозяйствующие субъекты определяют планы своего развития и начинают их реализацию», — будущий нобелевский лауреат Джон Хикс сделал этот вывод на основе не философских размышлений, а тщательного эконометрического анализа природы экономических циклов, которые крайне беспокоили экономики западного мира в конце XIX — начале XX века. Я подчеркиваю: Хикс в современном понимании занимался эконометрикой, однако его вывод прост до банальности. Кризис заканчивается тогда, когда большое количество людей ясно понимают, что им делать дальше, и начинают это делать. Особенность сегодняшних экономических реалий в том, что во всех современных странах государство (в лице правительства, центрального банка, государственных компаний и банков либо компаний и банков, тесно связанных с государством) — крупный, если не крупнейший, экономический игрок, поэтому оно должно четко понимать, что именно собирается делать, и это необходимое условие выхода из кризиса.
Этой осенью бизнес и правительство ожидало крупное разочарование. Экономика не просто приостановилась — впервые за все годы после кризиса она показала худший результат, чем мировая экономика в целом. Поэтому ссылки на снижение цен на сырье, а также на отсутствие роста в Европе не убедили (это касается всех), пришлось искать настоящие причины.
Эффективно «разрулив» кризис 2008 года — девальвация, спасение предприятий, меры по прямому стимулированию спроса, — правительство, во-первых, уже тогда заложило пару мин, подрывающих будущий рост, а во-вторых, примерно с 2011 года вообще перестало пытаться системно влиять на экономику (в отличие от других экономик, которые поэтому быстрее и растут).
Мин было две: рост налоговой нагрузки, которую впаял нам тогдашний министр финансов, в виде страховых взносов и рост доходов бюджетников. И то и другое — первое прямо, второе косвенно — привело к значительному росту расходов на персонал (труд) у бизнеса. Это была первая составляющая постоянного, практически неуправляемого роста издержек. Второй составляющей стали тарифы естественных монополий — отсутствие контроля за этими игроками со стороны властей позволило им в течение всех посткризисных лет беззастенчиво перераспределять добавленную стоимость в свою пользу, не наращивая при этом ни инвестиции, ни эффективность собственного капитала. И третье: Банк России с конца 2011 года начал проводить фактически рестрикционную денежную политику, опустив темпы роста денежной массы ниже ожидаемых темпов роста номинального ВВП. К этому стоит добавить стагнирующий экспорт, причем не только по причине стабильности или падения цен, но и по причине выработанности основной массы месторождений. В этом году практически все сырьевики заявили о невозможности физического наращивания экспорта и, более того, о возможности его скорого падения, если они не получат льготы, необходимые для разработки новых месторождений. При этом импорт рос, реагируя на несильно, но растущий на ниве потребительского кредитования внутренний спрос.
С каким багажом мы подошли к текущему моменту? Высокие зарплаты, высокие налоги, высокие операционные расходы. Дорогие и короткие деньги, если они вообще есть. Отсутствие перспектив роста экспортных доходов даже в пределах пяти-семи лет. Высокая угроза импорта при любом увеличении внутреннего спроса. Не просто вероятное, а уже очевидное падение темпов роста доходов населения в ближайшем будущем. Большая доля потребительских кредитов в активах банков и реальная угроза роста невозвратных кредитов, а значит, неидеальная устойчивость банковской системы. В этих условиях даже западные инвесторы, разместившие здесь производства и имеющие за спиной неплохую поддержку материнских компаний, не очень понимают, как вести бизнес в России.
Мы находимся в шаге от красивого пике с неизвестным концом. Впрочем, на мой взгляд, в том же шаге от нас и новая волна роста. Но чтобы поймать эту волну, нам надо полностью отказаться от тех экономических принципов, с которыми мы жили предыдущее десятилетие. И речь идет не только о неолиберальных принципах. В экономике нам нужен такой же здоровый прагматизм, какой мы демонстрируем в международной политике. И гуманизм, то есть любовь к людям. И не слушать тех, кто рекомендует «структурные и институциональные реформы».
Вот то, что мне кажется важным понять на старте.
В ближайшее десятилетие сырьевой сектор не будет драйвером нашего роста. Не потому, что не будут расти цены, а потому, что он сам нуждается в инвестициях и модернизации. Это не значит, что Россия должна расстаться с идеей энергетической сверхдержавы. Просто новый цикл такого роста надо подготовить, и он лежит за пределами ближайших пяти-семи лет.
Не будет роста за счет внешнего спроса. Понукать еле живую обрабатывающую промышленность зарабатывать на внешних рынках бессмысленно. Это может привести только к уходу лучших компаний в чужие юрисдикции, навсегда. Напротив, мир — теперь не только европейский, но и азиатский — рассматривает нашу страну как зону роста для себя, он готов к инвестициям и локализации. Нельзя всегда идти наперекор здравому смыслу всего мирового капитала.
Роста доходов населения не будет, пока не будут созданы новые рабочие места. Благосостояние может расти за счет падения стоимости жилья, услуг ЖКХ, роста транспортной мобильности, но сами доходы расти не будут. Деньги экономике нужны для инвестиций.
Государство, имеющее экономику с растущей эффективностью, не должно бояться бюджетного дефицита. Оно должно бояться избыточной централизации денежных ресурсов.
Итак, ни сырья, ни внешнего спроса, ни спроса со стороны населения? Где источники роста? Ответ лежит на поверхности, все ходят вокруг него, но никто не хочет признать его ответом. Источник роста — тотальная модернизация инфраструктуры городов и прочих населенных пунктов Российской Федерации.
Поскольку этот напрашивающийся ответ отвергается, то, видимо, проблема в том, что он кажется противоречащим каким-то важным экономическим догмам. Ну например: а где здесь институциональные реформы, а как же мы будем делать ставку на определенную отрасль, а ведь это может потребовать бюджетных денег, а они неэффективно тратятся, а не лучше ли заняться производительностью труда, как делают все? Желая рассеять эти сомнения, постараюсь показать, что выбор такой цели ни в коей мере не противоречит ни одному из признанных экономических постулатов.
Производительность труда или мегапроекты? И то и другое
Судя по дискуссии, развернувшейся вокруг прогноза Министерства экономического развития, статьи премьер-министра, а также по деловому завтраку в Сочи, сегодня во власти есть два лагеря: те, кто за рост производительности труда (ПТ), и те, кто за мегапроекты. Причем, поскольку идея мегапроектов исходит от президента и прямо оспаривать ее страшновато, то разумно решили противопоставить мегапроектам непорочную идею эффективной экономики. Самые смелые вроде вице-премьера Аркадия Дворковича на завтраке в Сочи требовали ввести в оборот персональную ответственность за крупные проекты, так как потратят много, издержки будут расти, а отвечать кому? Вот если бы у нас была персональная ответственность вице-премьеров за то, что экономика загоняется в стагнацию, то, глядишь, и ответственность за проекты не казалась бы такой нежелательной.
Или другой вице-премьер, Ольга Голодец , высказала идею, что сегодня все решения надо принимать, ориентируясь на 2050 год, и надо понять, как скажутся на России проекты строительства высокоскоростных магистралей. Прекрасная идея — думать на тридцать лет вперед, особенно когда у тебя рыночная экономика, а главный способ финансирования — кредиты сроком на год.
Впрочем, в пропагандистском мастерстве «лагерю производительности труда» отказать нельзя. У тех — «коррупция», «бюджетные расходы», «план». У нас — «эффективность», «инвестиции», «бизнес-климат». Между тем мегапроекты, во-первых, являются не понятием, а инструментом (и это большой шаг от институциональных реформ), а во-вторых, использование этого инструмента в расширенном варианте (до создания кластеров) — главный источник роста производительности труда в стране.
