Читаем Эйзен: роман-буфф онлайн бесплатно
И снова вскипели споры — и снова доходило едва не до дуэлей, так были горячи. Если картину ругали — то вразнос, причём за противоположное. Если хвалили — то с замиранием голоса и затрудняясь подобрать слова, будто шла речь не о киноленте, а о чём-то жизненно важном.
Впрочем, хвалебщиков было наперечёт, и сплошь — из режиссёрского цеха, словно делал Эйзен картину не для народа, а исключительно для коллег (один — ни много и ни мало сам Чарли Чаплин — прислал в Москву восторженную телеграмму). Нецеховая же публика — от наладчиков на заводе и до гроссмейстеров — сказать о фильме что-то хорошее затруднялась. Опросы, проведённые после показа, давали удручающий итог: не поняли — никто и ничего. Публика скучала, а порой и впадала в тоску — от того, какие раньше люди жили: “Смотришь, и даже страшно делается: того и гляди тебе нож в спину воткнут”. (Спрашивается, на что были потрачены государственные деньги?!)
Невзирая на провал у зрителя, картину показали в Стокгольме, Праге, Берлине.
В Александровой же слободе, под Москвой, шли вовсю натурные досъёмки. Говорили, Тиссэ творит ослепительной красоты портреты Черкасова на фоне снежных полей — светопись по снегу, не меньше. Ещё говорили, он и Эйзен разругались на “Грозном” вдрызг и сейчас последний раз работают вместе. В недавних спорах о картине оператор отмалчивался так демонстративно, что поверить в это не составляло труда. (Спрашивается, и как столь замечательный Эдуард Тиссэ выдержал целых двадцать лет рядом с несносным Эйзенштейном?!)
А Верховный возьми да и награди первую серию фильма Сталинской премией. Ай да Эйзен-шельмец! По слухам, он забросал начальство письмами, доказывая политическую необходимость поощрить фильм (и себя нахала заодно) — мол, совместный проект с союзниками и снят на ленд-лизовскую плёнку. Что ж, добился, выцарапал себе очередную медаль на грудь и сто тысяч рублей награды.
Когда же вторая серия “Ивана Грозного” была готова — никто ещё не видел, только близкие друзья режиссёра и сотрудники съёмочной группы, — по Москве и Ленинграду пошли даже не волны, а целые ураганы дискуссий. Тут уж хвалителей не нашлось вовсе: редкие зрители картины были ею не просто фраппированы, не просто ошеломлены, а будто ранены физически. Понижали голос, переходя на шёпот, а то и мучились от горловых спазмов, не умея толком рассказать. Говорили все очень разное — словно смотрели не одну и ту же версию, а десятки, причём совершенно отличных. И что персонажи — и не люди вовсе, а глыбы каменные и ужасные, как балбалы; сама же вторая серия наводит страх — не только за себя зрителя, но и за всё человечество. И что опричники — прогрессивная же сила того времени! — явлены уродами, хлыстами бесноватыми, фашистами. И что Иван Четвёртый — самый-то кошмар и самый смак оказии! — вовсе не реабилитирован, а выведен клиническим садистом и самодуром, великим инквизитором и чуть не Гитлером шестнадцатого века. Что воняет от ленты не то католической Испанией, не то Византией, не то языческой Мексикой. Что действие — то ли плоско по-лубочному, то ли, наоборот, взброшено на котурны повыше американских небоскрёбов. Что суть ленты — то ли достоевщина густейшей мути, то ли примитивная бесчеловечность. В одном критики сходились: русскому человеку на такое смотреть — невыносимо.
Единственно Александров упрямо продолжал выгораживать картину. (Спрашивается: только ли её — или всё же и себя родного, без году неделя худрука “Мосфильма”?)
Копия второй серии только ещё выехала с “Мосфильма” на показ в Кремль, а про неё знали уже главное: эдакое безобразие нельзя показывать категорически — “Ивана Грозного” запретят.
■ Очки прописали Тису ещё до войны. Поначалу не то что носить не хотел — даже магазины “Оптика” обходил стороной, чтобы не видеть в витринах адские приспособления с выпученными стёклами и хищно загнутыми дужками. Тиссэ боялся очков — не смущался их видом и не стеснялся как признака надвигающейся старости, но боялся оправы как шор и линз как фильтра. Тиссэ боялся перестать видеть мир таким, какой он есть.
Ему ли не знать, как фильтры меняют реальность? Фильтр! — и крашеный асфальт в раскалённом июле становится морозным настом. Фильтр! — и ясный день оборачивается густой ночью. Фильтр! — и сияющее солнце превращается в едва мерцающую луну.
А как снимать жизнь, если она отгорожена от тебя забором рефракций и сферических аберраций, ограничена пределом разрешения и глубиной резкости, вписана в заданные углы и диапазон фокусировки? Как снимать, если не видишь правды?
Операторы после тридцати часто надевали очки. Тот же Москвин, казалось, даже сны свои смотрел через окуляры — за всё время знакомства Тиссэ ни разу не видел его без оправы. Ну и кто взялся бы утверждать, что Москвин снимает правду жизни? Увы, тот работал всего-то свои фантазмы: дымы, мерцания, сверкающие во тьме взгляды и прочую дешёвку. Конечно, вовсе не очки определяли художественную манеру, а мировоззрение и устройство души; но какая-то связь между стёклышками на носу и ощущением бытия имелась, Тиссэ чувствовал.
