Читаем Эйнемида I. Семена раздора. онлайн бесплатно

Бескрайнее море серого песка простирается во все стороны, насколько видно глазу. Песок и ничего кроме, одни барханы на все стороны света. Ни звука, ни движения, лишь изредка ветерок стряхнёт песчаную пыль с серых дюн, и шелестящий шорох нарушит мёртвое безмолвие. Раскалённый шар солнца висит почти в зените, яростным зноем опаляя пустыню Балхаав. Здесь не может выжить ни одно живое существо, даже змеи и ящерицы сторонятся этой выжженной дотла земли.

Неуместно яркое, пурпурно-золотое пятно прильнуло к серому склону огромного бархана. Здесь, под навесом из драгоценной мантии и обломков копья умирает царь.

Ушшурбалиссар, владыка Мидонии, сын Нахарахаддона, прозванного Мудрым, медленно погружался в забытье. Боль в рассеченном бедре пульсировала, то почти исчезая, то пронзая ногу раскалённой иглой. Перед глазами проносились разрозненные картины прошедшей жизни. Детство в Нинурте, в царском дворце, на берегу великой реки Закар… Юность, войны и походы, ликующие толпы встречают победоносную армию с цветами и пальмовыми ветвями в руках... Расшитый золотом балдахин над постелью умирающего отца и дрожащие руки, благословляющие сына на царство... Угольно-чёрные глаза жены с любовью смотрят на мальчиков, неуклюже путающихся в смешных детских халатах... Сколько было мечтаний, замыслов, надежд. Сколько всего пошло прахом…

Светлая картина подёрнулась кровью… Чужеземка Артимия и её сын – младший брат. Заискивающие лица, лживые улыбки… Мятеж, начальник стражи – любовник мачехи, предатель… Топор, летящий в лицо изменника… Царь пробился тогда, бежал из столицы с наёмниками-хорагетами, собрал войско… Глиняная табличка в руках гонца и выжигающий душу вопль боли и бессильной ненависти… «Повелитель шести частей света, сердце моё разорвалось на шестьдесят шесть частей, и взор отказывается видеть свет солнца. Твои жена и дети…» Сухое, поросшее жухлой травой поле… Бой, холодная ярость и предвкушение близкой мести… Старый соратник Хатхи-одноглазый, со своими степными волками почти добывший победу, и лугаль Тасимелех, чьи клятвы верности звучали громче остальных, а предательство обратило победу в жидкую, напитанную кровью грязь… Падает, закрыв собой царя, Хатхи, и вокруг сжимается плотное кольцо вражеских щитов…

Белоснежный красавец Астахар, благороднейший из коней Мидонии совершил прыжок, достойный легенд, унося своего всадника прочь от проклятого поля. Мутная, воняющая илом жижа из козьего водопоя, приправленная кровью с рассечённого лба – вкус поражения, а по следу уже идёт погоня, и всадники отрезают все пути, обкладывая своего царя, точно собаки льва. Свободна лишь одна дорога: на восток, в мёртвые пески.

Царь не колебался. Балхаав – значит Балхаав. Его тело не достанется врагу, и первый же, кто восстанет против узурпатора, не замедлит объявить себя чудом спасшимся правителем. Ушшурбалиссар желал будущему узурпатору успеха: пусть отомстит хотя бы его имя.

К тому же, пока человек жив, он не перестаёт надеяться, и цари в этом ничем не отличаются от прочих. Он мидонянин, чьи предки рождались и умирали в пустыне, он может обходиться парой горстей воды в день, он умеет ходить по пескам, он молод и силён. Попробовать пройти на юг, добраться до земель халаамов, а затем… Затем таиться, искать сторонников, выжидать. Почти невозможно, но, пока есть хотя бы малая надежда увидеть головы предателей на блюде, сдаться не позволит ненависть.

Так сверженный царь начал свой путь через Балхаав. Он углубился в пустыню насколько позволили силы и, никем не потревоженный, отдыхал до следующего вечера. Едва повеяло ночной прохладой, он вновь пустился в дорогу, а затем… Ушшурбалиссар не верил своим глазам, но звёзды, веками служившие кочевникам надёжными проводниками, сошли с ума. Знакомые с детства созвездия находились не там, где пребывали от века либо отсутствовали совсем, а некоторых – он был готов в этом поклясться! – никогда прежде не было на небосводе.

Но и сошедшее с ума небо не смутит человека, знающего степь и пустыню. Направление, откуда пришёл, Ушшурбалиссар помнил, а значит, знал и где находится, и куда идти. Чувствовать пройденное расстояние царь научился ещё в детстве и ошибиться не боялся – хватило бы сил и воды.

Он мог поклясться, что выбрал нужное направление и правильно измерил пройденый путь, но ни через три, ни через четыре дня на горизонте не появилось ничего, похожего на поросшие кедром кирпично-красные холмы Бар-Халаама. Царь продолжал идти на запад, но больше от отчаяния, он уже не был уверен даже в том, что запад находится именно на западе. В конце концов, если звёзды изменили положение, то почему бы и солнцу не начать вставать, к примеру, на юге? Не более безумное событие, если подумать.

Еда закончилась к началу пятой ночи. Идти становилось всё тяжелее, приходилось беречь воду. Рана на бедре не затягивалась, повязка на ней то и дело намокала, острая боль стала постоянным спутником. Хотелось упасть на песок и забыться, но царь упрямо двигался вперёд. Конь, не менее изможденный, чем хозяин, плёлся следом.

На рассвете седьмого дня стало ясно, что всё кончено. Ни у коня, ни у человека не было сил идти дальше. Ушшурбалиссар ещё смог соорудить навес и укрыть под ним голову Астахара. Затем он разделил с конём последний глоток воды и лёг рядом, зная, что встать им обоим уже не суждено. Это место, где бы оно ни было, станет могилой царя Мидонии, властелина шести частей света, прямого потомка великого Хазраддона. Мысли начинали путаться, разум постепенно затухал, и вскоре Ушшурбалиссара одолел тяжёлый сон, похожий на беспамятство.

Проснулся царь от холодного прикосновения к щеке. С трудом разлепив ссохшиеся глаза, он не увидел ничего необычного: всё та же выжженная солнцем пустыня, ни ветерка, ни движения, лишь дрожит раскалённый воздух.

Взгляд Ушшурбалиссара скользнул вниз, и его дыхание пресеклось, а сердце перестало биться. На руке царя, полузасыпанной серым песком, лежала зыбкая человеческая тень.

Поднырнув под руку соперника, Хилон плотно попал локтём по рёбрам. Огромный кулак тут же метнулся к его голове, но Хилон уклонился, ответил классическим леванским и, подпрыгнув, лягнул ногами в грудь. Гигант-соперник рухнул на спину, подняв в воздух тучу песка, и над чашей калаидского стадиона взлетел рёв восхищения, кричали даже соотечественники поверженного атлета. Не атакуя, Хилон отошёл в сторону. Честно заслуженный жест уважения: тот, кто не сдаётся даже в неравном поединке, достоин уважения и права называть себя эйнемом.

Филисиянин поднялся и показал судье, что готов продолжать. Если прежде, выкрашенный в чёрно-золотые цвета своего города, он выглядел просто грозным, то теперь и вовсе казался земным воплощением свирепого Фурора. Недооценивать такого силача не стоит: один удачный удар, и проснёшься хорошо если назавтра. Нужно заканчивать, и как можно скорее.

Соперник пошёл в решительную атаку, и сдерживать его стоило немалых усилий. Хилон отвечал, и, большей частью, удачно, но больше для вида. Он уже знал, как победит, осталось только выждать.

Наконец, он дождался. Филисиянин начал выдыхаться, его атаки замедлились, внимание ослабло, и тут Хилон сделал вид, что ошибся. Филисиянин радостно бросился вперёд, распахивая медвежьи объятья, и... со всего маху ударился спиной о песок – казалось, удар потряс гранитные колонны стадиона. Пара-тройка ударов сверху, и всё. Увитый эдельвейсами судейский жезл указал на Хилона, и стадион взорвался рёвом, приветствуя третьего участника состязания восьми по панкратиону сто семьдесят четвёртых Калаидских Игр.

Хилон удалился с песка, не выказывая ни радости, ни торжества. Скакать и орать свойственно варварам, эйнем же состязается во славу бессмертных, а священное действо требует достоинства и сдержанности. В душе он, однако, был очень доволен. Мысль использовать силу соперника против него самого, изменяя её направление, пришла к нему во время занятий геометрией в Анфейском гимнасии. Он разработал несколько приёмов и с успехом опробовал их в палестре, теперь же настало время решающего испытания. Как знать, не обессмертит ли имя Хилона из Анфеи это новое слово в искусстве борьбы?

На скамье, укрытой от солнца каменным навесом, Хилона уже ждали будущие соперники. Давний друг и гостеприимец, Тефей был знаком Хилону с детства, когда они вместе обучались в Сенхее у философа Тимокрита. На другом конце скамьи расположился ещё один давний знакомец: Эрептолем из Эфера по прозвищу Ястреб. Неприязнь этих двоих можно было, казалось, попробовать на ощупь. Эрептолем подбил мятежников в сенхейской колонии Аркаире свергнуть связанную с Сенхеей партию, а Евмолп, отец Тефея, убедил сенхейцев поддержать изгнанное правительство деньгами и оружием. Эферияне подняли крик о вооружённом вторжении, сенхейцы в ответ предъявили эфериянам ряд обвинений, и теперь поговаривали, что дело может дойти до войны. Анфея, по давней дружбе, склонялась в этом споре к Сенхее, и Хилон без раздумий сел рядом с Тефеем, за что был награждён тяжёлым взглядом Эрептолема. Любые разговоры между участниками состязания возбранялись, и потому Хилон ограничившись едва заметным кивком в сторону друга, обернулся к арене.

Филисийского атлета уже привели в чувство и увели. Храмовые прислужники тщательно засыпали песком и выровняли площадку. Дородный жрец в белом с синими полосами одеянии вышел на середину арены, и на весь стадион прогремел его глубокий звучный голос:

– Во славу Эйленоса безукоризненного, справедливейшего, и всех бессмертных, в день седьмой сто семьдесят четвёртых священных игр в хранимой богами Калаиде, да состоится четвёртый бой состязания восьми по панкратиону. Ты, Агесиполид из Урвософор, сын Соя и ты, Мирон из Леваны, сын Пирифа, придите, чтобы почтить бессмертных.

Пропела труба и на арену вышли атлеты. Мирон, известный на всю Эйнемиду боец, победитель последних Хисских Игр, шагал горделиво, пурпур и золото Леваны, царицы городов, ярко выделяли его на бледно-жёлтом песке арены. Атлет излучал силу и самодовольство. Хилону всегда казалось, что леванец относится к остальным борцам свысока. Неразумно, особенно, если имеешь в соперниках урвософорца.

Агесиполид. Этого имени Хилон никогда не слышал, но Урвосфоры выставили на Игры его, а значит это противник не из простых. Выкрашенный в чёрный цвет своего полиса, Агесиполид казался ожившей статуей из оникса или агата. На вид он едва достиг положенных двадцати четырёх лет, но в нём не чувствовалось ни малейшего волнения. Молодой человек держался со спокойным достоинством, подобно зрелому и испытанному мужу.

На середине арены атлеты остановились друг напротив друга, и глашатай начал положенные речи.

– Агесиполид из Урвософор, сын Соя, свидетельствуешь ли ты перед собравшимися свободными эйнемами, что ты эйнем по крови и рождению, равно как и отец твой, как и отец твоего отца? Что ты не был куплен, не был продан, не являлся и не являешься собственностью другого человека, равно как и отец твой, как и отец твоего отца? Что ты не осквернён проклятьем, святотатством, клятвопреступлением, кровопролитием без очищения? Скрепляешь ли ты своё свидетельство именем Эйленоса величайшего, справедливейшего, именем покровителя своего полиса и именами богов Эйнемиды?

– Я, Агесиполид из Урвософор, сын Соя, – громкий голос молодого человека звучал ровно и бесстрастно, – свидетельствую о том, что я свободный эйнем из племени диолийцев, как и отец мой, как и отец моего отца. Что не я осквернён проклятьем, святотатством, клятвопреступлением, кровопролитием без очищения. Весами Эйленоса величайшего, справедливейшего, Чашей Урвоса всех приемлющего, милосердного, священными предметами богов Эйнемиды клянусь, что мне не ведомо иное.

– Свободные эйнемы, пусть тот из вас, кто не приемлет этого свидетельства, немедля встанет и объявит об этом, – глашатай обвёл руками чашу стадиона. – Cын Соя, твоё свидетельство принято!

Следом принёс клятву Мирон, и судья поднял жезл. Бой начался

Мирон начал осторожно. Он прощупывал урвософорца, рассчитывая, что, по молодости, тот поддастся волнению, но Агесиполид хладнокровием мог поспорить со скалой. Он спокойно оборонялся, но атаковал редко, и леванец становился всё смелее и самоувереннее, откровенно красуясь, позволяя себе всё более смелые выходки. Однажды он даже развернулся к противнику спиной, помахав пурпурно-золотым леванским скамьям. Урвософорец остался бесстрастен.

Всё случилось быстро и неожиданно. Мирон завершил серию мощным, выверенным «тессийским» в голову. Агесиполид мягко принял неотразимый удар на предплечья, и вдруг его правая рука резко скользнула к шее противника. От тычка ребром ладони Мирон болезненно скорчился, Агесиполид переместил руки, и предплечье согбенного леванца застряло между его локтем и запястьем, точно в капкане. Уже не торопясь, урвософорец крутнулся вокруг своей оси. Ноги Мирона оторвались от земли, и он уткнулся лицом в горячий песок, а соперник упал ему на спину, выламывая руку. Мирон застучал по песку, и зрители с рёвом повскакивали с мест, а Хилон с Тефеем коротко обменялись взглядами.

Приблизившись к Скамье, Агесиполид бегло оглядел наглядную демонстрацию политической ситуации в Эйнемиде и занял место ровно посередине. Едва он сел, протяжно проревели трубы, знаменуя завершение состязания восьми по панкратиону. Под весёлые возгласы довольных зрителей бойцы покинули стадион. Начался перерыв в соревнованиях, и все потянулись к выходу – обсудить увиденное, перекусить или выпить вина. Атлеты за это время могли привести себя в пристойный вид и занять места на зрительских скамьях. Панкратион значился предпоследним в списке состязаний этого дня, за ним следовали особенно любимые эйнемами соревнования фаланг, завершающие cедьмой день Игр.

***

Полем Атлетов называли огромное расчищенное поле, где каждый из полисов разбил лагерь по военному образцу. Здесь проживали атлеты, их спутники, а также сограждане, не сумевшие найти жилья в переполненной Калаиде. Места распределялись меж полисами по жребию, всё в лагере, от палаток и ограды, до знамён и факелов, следовало разместить по установленному канону и как можно быстрее, что и было первым состязанием Игр. Середину Поля занимала большая площадь, где проходили жертвоприношения и пиршества.