Читаем Эйфель (СИ) онлайн бесплатно

Бордо, 1859

Вода была ледяная. Казалось, его тело пронзили тысячи кинжалов, угрожая исполосовать кожу, пресечь дыхание. Холод, когда он достигает предела, становится обжигающим; жгучие языки стужи буквально опалили его лицо — щеки, лоб, губы. Это было так неожиданно, что он невольно открыл рот, куда мгновенно хлынула тинистая вода; он успел ее нахлебаться, прежде чем задержал дыхание. Все произошло мгновенно. Грузный рабочий в башмаках, которые были едва ли не шире хлипкого мостика. Подгнившие доски, скользкие, плохо пригнанные друг к другу. В какой-то миг мужчина свистнул, желая привлечь внимание молодой женщины, проходившей по другому берегу Гаронны.

Миг — и несчастный случай.

Нога скользнула вперед, тело запрокинулось назад, и раздался испуганный недоверчивый вопль — он до сих пор отдается эхом в ушах.

— О, господи! Это же Шовье!

Все окаменели. Однако, порасспроси их кто, каждый стал бы утверждать, что боялся именно такой беды. Да-да, причем с самого начала стройки! Хотя Пауэлс заверял, что строительные леса вполне надежны, никакого риска, а построить этот мост проще простого, детские игрушки. И все поверили. Точнее, всем было удобно в это поверить. Кроме того, Пауэлс щедро платил за работу. Здесь, в Бордо, он считался одним из лучших предпринимателей. Люди гордились, что работают на этой стройке. В газетах писали, что такой мост — целиком из металла! — революционное изобретение[1]. В городских кафе и на улицах прохожие окликали рабочих, чтобы разузнать о нем побольше:

— Ну-ка, что вы нам расскажете?

— Скоро его откроют, этот ваш мост?

Рабочим льстил всеобщий интерес, они чувствовали себя участниками знаменательного события. К тому же и молодой инженер — всего-то двадцать шесть лет! — вдохновлял их своим примером: не жалел сил и времени, приезжал на стройку первым и уезжал последним, самолично закрывая барьеры, как только все уходили. Он бурлил идеями и энергией, этот Эйфель[2]. Конечно, его фамилия звучит слегка по-немецки, хотя сам он называет себя бургундцем. Впрочем, его подчиненным это безразлично: на стройке не думают о происхождении, главное, чтобы люди честно трудились.

Вот и Шовье работал не за страх, а за совесть. Он был в числе самых увлеченных этим проектом. Эйфель сразу выделил его из общей массы, прислушивался к его суждениям, доверял его врожденному чутью. И не кто иной как Шовье предупредил инженера о ненадежности этого мостка:

— Надо укрепить его дополнительными досками, знаете ли… Хорошо бы сказать об этом мсье Пауэлсу, он ведь тут хозяин.

— Ладно, я этим займусь, — обещал Эйфель.

Увы, его предложение встретило решительный отпор.

— Даже речи быть не может! — отрезал Пауэлс, не дослушав аргументов инженера.

— Но если произойдет несчастный случай, вы первый будете виноваты!

— Да бросьте! Каждый обязан сам заботиться о своей безопасности, дорогой мой. А, кроме того, ответственность за нормальный ход работы лежит целиком на вас. Эта стройка и без того обходится мне дорого. Кстати, хочу напомнить, что вы тут получаете самую высокую зарплату.

Эйфель вернулся к рабочим не солоно хлебавши, но никто не стал его упрекать.

— Ладно, вы хотя бы попытались убедить хозяина, и на том спасибо, — утешил его Шовье.

— Постарайтесь быть осторожнее, ладно, Жиль?

— Да мне-то бояться нечего! — усмехнулся рабочий. — Я не тяжелей миноги.

И надо же было такому случиться: именно он, Шовье, с отчаянным криком рухнул с мостков в реку и скрылся под водой.

Все произошло так быстро, что Эйфель не успел трезво оценить ситуацию. Иначе разве он прыгнул бы следом?

Но инженер бросился в воду, даже не скинув обувь.

В первый момент его парализовал холод, но он собрался, и ему удалось разглядеть в мутной, темной воде Шовье. Им повезло: в это время года Гаронна, как всегда, обмелела. В считаные секунды Эйфель обхватил могучее тело рабочего, который был намного крупнее, чем он, и, напрягшись, оттолкнулся ногой от речного дна. Ему повезло во второй раз: нога уперлась в доску, свалившуюся в реку с мостков в первые дни строительства.

Эйфелю казалось, что их подъем длился целую вечность. Говорят, в такие предсмертные мгновения у человека проносится перед глазами вся жизнь. Однако Эйфель решительно отогнал воспоминания: некогда подводить итоги, поскорей бы всплыть на поверхность, чтоб не задохнуться.

Воздух, ворвавшийся наконец в легкие, причинил им обоим жгучую боль, словно они глотнули раскаленной лавы, которая тут же изверглась вместе с рвотой, едва спаситель и спасенный выбрались на берег.

Их окружила толпа подбежавших рабочих, все хотели помочь им отползти подальше от реки.

Шовье перевернулся на спину и с улыбкой посмотрел в небо.

Эйфель, распростертый на песке, устремил взгляд на рабочего.

— Значит, не тяжелей миноги, да?

Шовье разразился хриплым смехом, хотя его била дрожь.

— Каждый может ошибиться, господин Эйфель. Но я одно скажу: вы герой, настоящий герой.

Гюстав пожал плечами и закрыл глаза. Никогда еще воздух не казался ему таким сладостным.

Париж, 1886

— Господин Эйфель, в глазах Соединенных Штатов Америки вы настоящий герой!

Какой любопытный акцент… Мягкий, тягучий, а местами вдруг резкий. Эйфель часто размышлял о том, как рождаются акценты. Может, они связаны с местным климатом или рельефом? Может, некоторые гласные более чувствительны к солнцу, а согласные — к дождю? Вот этот американский акцент — не родился ли он от слияния английских, ирландских и голландских говоров? Вполне вероятно, но в таком случае все они легли на язык, который предшествовал их появлению, на некую древнюю структуру.

«Как плоть, облегающая скелет…» — думает Эйфель, глядя на мясистые губы человека, произносящего этот комплимент.

Да, именно так: вот уже полвека он посвящает свою жизнь скелетам, остовам, каркасам, забыв ради них о семье, о любовных похождениях, об отдыхе — забыв почти обо всём во имя этой страсти к костякам. О, конечно, эти «бедренные» и «берцовые» кости выплавлены из металла, из стали. Но разве гигантская зеленая женщина, которая высится перед собравшимися в своей нелепой задрапированной тунике, не истинная дочь Эйфеля — и она тоже?! Ведь именно ему она обязана своим скрытым, никому не видимым остовом[3].

— Гюстав, что с тобой? — шепчет Жан. — Ты так смотришь, будто увидел Пресвятую Деву.

— Деву? Недолго же ей таковой оставаться…

Эйфель возвращается на грешную землю, вспомнив, где он находится, перед кем и почему.

Посол Миллиган Мак-Лейн ничего не заметил, он продолжает произносить, все с тем же кошмарным акцентом, свой панегирик перед изнывающими от скуки слушателями в крахмальных воротничках, с нафабренными усами.

«Вы скромно утверждаете, что являетесь всего лишь создателем каркаса статуи Свободы. Но именно эта структура обеспечивает и будет обеспечивать ее незыблемую устойчивость!»

Несколько стариканов оборачиваются и восхищенно взирают на Эйфеля. Ему ужасно хочется показать им язык, но он обещал Компаньону[4] вести себя прилично. Тот просто умолял его об этом:

— Гюстав, пойми, это часть твоей миссии!

— Ты прекрасно знаешь, что мне плевать на почести.

— Но не мне, не нам, не «Предприятию Эйфеля»! Если уж не можешь воздержаться ради себя самого…

— …сделай это ради меня! — договаривает его дочь Клер, войдя в кабинет, где он пытается завязать галстук-бабочку. — Дай-ка я тебе помогу, папа, не то ты сомнешь свой крахмальный воротник.

Эйфель — человек простой, не светский. Он всегда терпеть не мог всех этих «придворных» с их пируэтами, интригами в министерских кабинетах и утехами в посольствах.

Но, пожалуй, Компаньон прав: нужно уметь играть и в эти игры. А, кроме того, почему бы не доставить удовольствие своей дорогой дочке?

«Эта статуя устоит против любых ветров и бурь, она будет выситься на своем постаменте и через сто лет!»

— Очень надеюсь на это, кретин! — бормочет Эйфель, достаточно громко, так что Компаньону приходится больно ткнуть его в бок.

Но инженер, шагнув вперед, с улыбкой поправляет, обратившись к послу:

— Больше! Гораздо больше, чем сто…

Весь ареопаг кашляет, чтобы скрыть хихиканье: этот Эйфель остёр на язык.

Гюстав оглядывает публику с притворным добродушием. Немного же ей нужно, чтобы развеселиться…

Дождавшись, когда герой дня вышел вперед, посол подходит к нему с медалью в воздетой руке.

Эйфель удивлен: что ж она такая маленькая? За долгие годы работы он получил кучу всяких наград — государственных, региональных, колониальных; все они свалены в ящик стола, откуда ребятишки обожают выгребать их на третьей неделе Великого поста. Теперь и эта попадет туда же и пополнит коллекцию.

«И только-то — за все это?», — думает Эйфель, повернувшись к «своей» статуе. Но может ли он считать ее своим творением? Ее облик, ее чары, ее взгляд, ее величие — всё это дело рук Бартольди, скульптора. Путешественники, прибывающие в порт Нью-Йорка, отныне прежде всего проплывут перед ней. Она станет первой американкой, которую они увидят. Но кому они припишут ее авторство — скульптору или инженеру? И кто из них двоих художник, истинный ее создатель? Разве искусство не заключается в том, что скрыто от глаз, что никому не показывают? И как назвать все мосты, воздушные переходы и виадуки, построенные Эйфелем за последние тридцать лет, — произведениями искусства или простыми изделиями? Не пора ли ему создать такой костяк, такой каркас, который будет существовать только благодаря ему одному, во славу его одного?! И который станет реваншем и триумфом «костяка»?

Эйфеля привел в себя легкий укол в грудь справа. Уж не нарочно ли посол сделал это? Может, рассеянный вид награжденного заставил его вонзить острую булавку медали в его лацкан глубже, чем следует? Однако американец сделал вид, что ничего не заметил, и Эйфель сдержал гримасу боли.

— От имени американского народа и его идеалов, я присваиваю вам звание почетного гражданина Соединенных Штатов Америки. God Bless America![5]

— God Bless America! — повторяют хором все присутствующие.

Француз похлопал бы его по плечу. Но посол обнимает Эйфеля и целует в обе щеки. Эйфель съежился: старая немецкая кровь не допускает таких фамильярных проявлений. Решительно, эти американцы чересчур эмоциональны. И, кроме того, этот запах изо рта, о Господи!

«Вы что, лягушек наелись, господин посол?»

Разумеется, он не произнес этого вслух, но как же хотелось…

 — От него так несло чесноком, от этого янки, просто жуть!

— Вот-вот, у тебя это было написано на лице… Надеюсь, больше никто не заметил…

Эйфель обводит взглядом собравшихся — улыбающиеся гости смакуют шампанское.

— Кто, эти? Да они все слепые и глухие…

Какой-то дряхлый академик бросается к Эйфелю и горячо пожимает ему руку, бормоча комплименты, которые отсутствие зубов делает совершенно неразборчивыми.

— Может, и глухие, но не немые, — добавил Компаньон, когда старикашка в зеленом одеянии, пошатнувшись, отошел.

— Ну, ладно, с меня хватит, — заключает Эйфель, направляясь в вестибюль.

— Гюстав, подожди!

— А чего мне ждать? Все эти люди только и умеют, что болтать, а ты прекрасно знаешь, как я ненавижу пустую болтовню…

Но Компаньон не ослабляет бдительности, он боится, как бы поведение Эйфеля не навредило им обоим. Вот уже много лет он сглаживает углы, «подчищает» за ним. Неблагодарное это занятие: ведь он всего лишь его сотрудник, а не хозяин. Но Эйфель не осознает этого. Их дружба — ибо они и впрямь друзья, — зиждется на странном сочетании взаимной зависимости и дружеских чувств. Как у слепого с паралитиком.

Взять хотя бы сегодняшний день: конечно, Гюставу не следовало бы вести себя так развязно. Компаньон предупредил его об этом, когда они поднимались по ступеням, ведущим к дверям посольства Соединенных Штатов на улице Фобур-Сент-Оноре. Там ведь соберется весь высший свет Парижа. Иными словами, будущие заказчики.

— Да не нужны нам эти заказчики!

— Заказчики нужны всегда! Сразу видно, что не ты занимаешься нашими счетами.

— Ну да, именно поэтому я с тобой и сотрудничаю. Для меня цифры — это размеры, а не банковские билеты.

Тем не менее Компаньон прав: нынче вечером под американским флагом собрались все: и власть имущие, и горожане. А это неподходящий момент, чтобы распускать хвост.

— Все только и говорят, что о Всемирной выставке, представляешь? А ведь она состоится уже через три года. Можно сказать, завтра…

Гюстав притворяется, будто не слышит, хватает бокал шампанского с подноса и, отпив, брезгливо кривится:

— Ты заметил? Оно теплое! Нет, решительно, эти американцы…

Компаньон хватает Эйфеля за плечо и довольно грубо запихивает в угол, под старинную картину с изображением городка Кейп Винсент на озере Онтарио. На полотне он выглядит таким же дряхлым и унылым, как призраки, бродящие по комнатам посольства.

Жан указывает Гюставу на высокого мужчину, стоящего к ним спиной: тот нетерпеливо переминается с ноги на ногу, словно куда-то спешит.

— Видишь вон того верзилу? Он из Кэ д’Орсэ[6]. Говорит, что Фрейсине[7] нужен монумент, который мог бы представлять Францию на Всемирной выставке 1889 года.

— Монумент?

— Да. И они хотят возводить его в Пюто[8], у ворот Парижа. Но для этого им придется построить подземную железную дорогу, как в Лондоне. Чтобы поезда проходили под Сеной.

Эта идея наконец пробуждает интерес Эйфеля.

— Так это же хорошо, это просто замечательно!

Компаньон чувствует, что он наконец достиг цели.

— Вот видишь, значит, мы пришли сюда не напрасно! Нужно бы связаться с министерством и предложить им проекты, планы.

— Планы метро? Ты прав. Разузнай-ка это поподробнее.

— Нет, не метро, Гюстав. Планы монумента.

Но когда Эйфель упрется, его ничто не может разубедить.

— Метро — это далеко не новая идея. И кроме того, над проектом метро уже работают другие люди, — добавляет Компаньон.

— Ну и много они там наработали? — спрашивает Эйфель, надевая пальто.

Компаньон вынужден признать, что это ему неизвестно.

Инженер с ухмылкой отдает легкий поклон и машет нескольким гостям, заметившим, что он уходит. Видя, что кое-кто хочет подойти, он, пятясь, выбирается во двор посольства. Компаньон следует за ним, не отставая ни на шаг. А Гюстав уже поглощен мыслями о новом проекте. Метро! Нужно сделать его лучше, чем англичане! Ему уже грезятся туннели, металлические конструкции, весь скелет этого гигантского подземного змея!

— Наведи справки, прошу тебя. Монумент… да кому он нужен?! А вот метро — это прекрасный проект. Настоящий проект!

Бордо, 1859

Пауэлс не знал, что его разозлило сильнее — несчастный случай с Шовье, отчаянный поступок Эйфеля или собственная скупость, которая едва не привела к трагедии.

Когда он подбежал к «утопленникам», лежавшим на берегу, рабочие отошли в сторонку — то ли с осуждением, то ли из почтения. Все-таки Пауэлс был их хозяином.

— За кого вы себя принимаете, Господи боже мой! Как вы могли броситься в воду?!

Эйфель попытался приподняться, и Пауэлс — скорее непроизвольно, чем по доброте душевной — протянул ему руку, помогая встать на ноги.