Читаем Его зовут Энгус онлайн бесплатно

Зелёный форд – скорпио восемьдесят девятого года выпуска, был одинок в пути. На дороге. Во тьме. По обе стороны от него пробегали, спеша куда-то, деревья. А может это он сам бежал? Хотя какая разница? Иногда мы благополучно меняемся ролями. Иногда же даже с не лучшими вещами. Главное не заблудится и не потеряться.

Билли Холидэй пела приглушённо в пыльных динамиках, встроенных в двери машины, и грустью дышавшая песня, наверно была неким не лучшим предположением этой самой Холидэй о том, что ничто не вечно. Но всё – же она пела. Наивно незнающая, что давно мертва. *(авт. примеч_1) –

<<Чудненько…>> -говорит человек, в руках которого бейсболка с логотипом, Ред Сокс’’*(авт. примеч_2), не знала просто куда деваться от этих трясущихся, куда её только уже не засовывавших, рук. -…и что было потом? Водитель, удивлённо поднимая брови, смотрит на собеседника. Паренька лет двадцати двух… Смазливого… Женщинам такие нравятся. Водитель прикинул, что возраст его был, может немногим более возраста его Анны. Дочурки, которая в этом году вышла замуж. Вышла замуж. Беременна уже, а он всё ещё зовёт её дочуркой… Как в старые времена…

–А то сам не знаешь?.. – вскидывая брови говорит водитель, и заприметивший огни вдали – удовлетворённо кивает. – Ну вот и приехали…

Спустя двадцать минут водителю придётся терпеть присутствие Глории…

И Сэнди…

Так звали дочь Глории. А Глория была та самая… Вторая женщина, которую водитель довозил сегодня. Всего же их было трое. Этакое своеобразное соревнование… И так каждый день… Как банка пива после работы. Водителя звали Энгус Гробан. И в своём представлении он всегда был, и оставался лучшим в своём деле… А был он коммивояжером и часто колесил с установкой, «на соревнование», которая присутствовала в нём незримо, но неопровержимо с тех самых пор, как однажды, подсадив стареющего врача, услышал мнение того о… Очень интересную концепцию сути всего сущего, если можно так сказать. Мистера Дженкиса, а именно так звали того врача, очень интересовало его – Энгуса Гробана, имя… И Энгус – тогда ещё неопытный в этом деле, открыл все карты сразу. С той не лучшей для Энгуса поры, он зарёкся спешить в подобных делах. Интрига должна присутствовать всюду. Тогда все будут довольны.

Не думаете, же вы, что я так сразу – без любви, ему и отдалась? – явно кокетливо спросила девушка поглаживающая иногда себя и на Гробана, смотря так, что редкий мужчина не понял бы. Ей было плевать на малютку дочку, с голубыми глазами, копошащуюся как котёнок в куче тряпья, на заднем сиденье форда в той же – простите за каламбур, куче тряпья. Девочка же, агукая, сама с собой, не находя ничего более занятного и вкусного увлеклась большим (хотя, глядя на эту кроху вам едва ли придут в голову мысли со словом большой) пальцем левой ручонки усердно помогая той – её, «сестрой». Энгус отрывается на миг от дороги. Смотрит на девушку. Та невозмутима. Её дочь, конечно, ничего не могла понимать из всего происходящего здесь. И может в этом смысле ей повезло. Не понимая слов, что слетали, в тот момент с губ её матери, поглаживающей теперь, иногда ногу Гробана, который встретив подобное бесцеремоние и беспардонность впервые, наверное, впал, просто в некое подобие ступора, она тем не менее на чувственном уровне верно, воспринимала чистотой младенческой души наверное, простой, но такой, не чужой материнский смех. Услышав его, девочка как воробышек покинутый замахала радостно ручками. Высвободив ножки из пледа клетчатого, грязного, она и ими, стала делать всё то же…Надеясь наверное… И делая это она улыбалась маме… Думая о ней. Ища её глазами цвета фьордов самых углублённых. Но лишь, невзрачно – серая обивка потолка салона была доступна её взгляду. А смех иногда перемежаясь словами какими – то, между тем продолжался…

– Да, так сразу я ему и отдалась. Я понимаю – это невероятно, здесь она едва смех сдерживала сама… Но всё же, справившись с собой продолжила, смотря на ногти свои при свете приборной панели. – А что? Хорошему человеку ничего не жалко, знаете ли… И знаете ещё что, мистер Гробан, мне кажется, Вы очень хороший человек… В контексте всего ею сказанного эта похвала выглядела более чем отвратительно и в этот момент он понял окончательно, что лучше прекратить это всё сейчас же… -Я думаю…-на выдохе как-то произносит Энгус, искренне не понимая, как так можно деградировать…– Вы должны заботится о своей дочери… И это в первую очередь. Как бы констатируя, говорит Гробан, судорожно переводя дыхание и переводя же взгляд на дорогу. Этим даёт понять, что разговор окончен. Ничуть не смутившаяся Глория, лукаво улыбаясь, и ямку на щеке тем самым симпатичную показывая, опять протягивает руку. Как бы случайно, задев его колено, рука её, немного задержавшись, возле коробки передач – берёт, владелицу свою оправдывая явно, какую – то книжонку, завалявшуюся здесь, должно быть – с незапамятных времён. В ситуации, в которой оказалась, девушка не чувствует себя виноватой и тем более плохой. Её ещё больше распаляет этакая несговорчивость и неподатливость этого человека, который при ином раскладе, вполне бы мог ей заменить отца. Для неё всё это было сродни приманке. Старая французская сказка о Синей Бороде и несчастных его жёнах, натолкнула бы девушку иную на размышления, того не лучшего смысла, который, конечно, здесь утрачивал свою актуальность почти полностью… В уюте, располагающим ко сну… В тишине почти… Слева от неё, там вдали и в вышине, изредка выглядывала то из – за одного дерева, то из – за другого – то вырываясь из целой череды собратьев этих лиственных, одинокая луна…Тосковала…

На приборной панели, со всем неотъемлемым от неё самой, была небольшая фотография. Всё понятно, наверное… Человек действительно порядочный… Фотография была, тем доказательством, если человеку, взглянувшему на Энгуса покажется, что-то затаённо – странное в тех тёмных глазах…

Билли Холидэй не пела. Её благополучно сменила вполне себе живая Шакира. Она пела одну из первых своих песен. Глория же продолжала то, что обязательно собиралась сегодня закончить. Главное, всего лишь, зайти с правильной стороны…

–Ну ладно, а что во вторую? -с просящей интонацией в голосе спросила Глория и, помедлив секунду, слово – «очередь» cказав, закончила то предложение, которое и заставило Гробана отвлечься от дороги. На вопрос в его взгляде девушка ответила тем же, после чего, театрально всплеснув руками мол: «да что же вы все – то такие правильные! »протянула – ошеломлённо будто –«проехали», и поскучневшим взглядом уставилась на дорогу. В этот момент, она ей казалась куда более интересной, чем этот скучный тип. Правильность в людях её всегда раздражала и выводила порой из обычного её состояния кое, в свою очередь, характеризовалось легкомыслием крайних порядков. Она смотрела сейчас задумчиво вперёд. На дорогу. На дорожную разметку методично-маниакально бросающуюся, подобно самоубийце, отчаявшемуся под машину… Как, в старом чёрно-белом фильме «Мост Ватерлоо», может… Или же, другой сопливый сюжетик, воплощённый в лучших традициях «Города Ангелов» тридцатых – сороковых годов, с экранным временем часа полтора.

–Мистер Гробан, а вы смотрели «Мост Ватерлоо»? – улыбку в уголке рта затаив, тем самым, симпатичную ямку вновь, обнажив, спросила Глория. Со вздохом, отвлекшись от дороги Энгус, устало как – то, «Ну что ещё? » -посмотрел на девушку. Сейчас она напомнила ему Дженис Джоплин… Этакая рыжая бестия. И никто с ней ничего поделать не мог…

Кроме самолётов…*(авт. примеч_3), вырвалось, непроизвольно у него, и ему, запнувшемуся, ничего другого не оставалось, кроме, как молча смотреть на дорогу… В слух и Глория, и Энгус, оба сказали что – то лишнее. И только Глория контролировала в тот момент всё, намереваясь в своём обыденном легкомыслии, также легко пошутить, подразумевая под невинным, но не нужным совсем вопросом то, что такие «праведники», каким являлся Энгус, должны бы посмотреть тот фильм, как чёрно – белое доказательство тому, что нет безвозвратно белого, как нет окончательно чёрного, и что целомудрие не есть добродетель в последней инстанции, потому как оно не испытано на верность, добродетели элементарным пороком, который так часто ходит рядом. Поджидающий… Конечно, так усложнено, она не думала… Но сложны здесь только слова… Суть же остаётся одна, и её – то как раз она хорошо поняла. Но она не думала об этом более положенного мгновения, потому как слова Гробана интриговали рьянее… К чему бы это упоминание о самолётах? В ней зародилось даже подозрение, граничившее с опаской и с ней же именно, теперь смотрела она на него задавая вопрос:

– Что за самолёты? – спросила Глория, думая, что кроме странной фамилии в этом человеке было ещё что-то… А что ещё могло выдавать «на гора», странности подобного рода?

– В этих местах, примерно, года два назад…– сказал он словно, борясь с самим собой, потерпел крушение «Боинг», а затем, будто, опомнился, осекшись словно, рассеянно как-то мол «ну да ладно» – махнул рукой и улыбнулся. Ей понравилась эта улыбка… Такой улыбкой обычно оправдываются…

– Мысли вслух, прости… – сказал он, и она поняла, что эта тема для него болезненна… Не бередить пожалуй, лучше. С этим мнением в голове она, вновь поскучневшим взглядом стала смотреть в окно… Косой дождь неистовыми многочисленными пальцами бил по крыше, лобовому стеклу, норовя как будто добраться до них. Малышка Сэнди, не пожелав палец изо рта достать, спала. Была там, где конечно же, была счастлива. Дворники, трудясь не покладая рук, скрипели тихо по стеклу. Глории было скучно и спать почему – то не хотелось. Она посмотрела на магнитолу, зелёным успокаивающим цветом выдающую себя, и вспомнила, что у художника была точно такая же. О нём она вспоминала редко, но всегда и неизменно с теплотой и тоской. Никто из немногих её родственников и не догадывался даже, где может быть их нерадивая дочь и сестра вот уже три месяца. А именно, столько времени прошло с того момента, как беременная девятнадцатилетняя девушка, понятия не имея, кто из нередких ухажёров её мог быть отцом ребёнка, ушла из дома. Просто так и в чём была. Она не знала, что ещё могла в той ситуации поделать. Всегда, подобным образом поступая, она забывала, конечно, что все проблемы с этого всегда и начинались. Взять, хотя бы, ту осень девять лет назад, когда своевольная и свободолюбивая девочка забрела поздней ночью в загородный дом одного свободного, так сказать, художника. Свободным он был не только от канонов признанных, коллег «по цеху» …Его «свобода», опускалась ниже, к тайным порокам человеческого начала. Туда, где каждый из нормальных даже, людей способен впасть, как в некую крайность, о которой предупреждал как-то Ницше, имея ввиду то, что должна быть мера всегда и во всём… Смена ориентации его была лишь началом. Прелюдией, к созерцанию девочки в кружевном красном лёгком платье, среди холодной осени. Такой увидел он её впервые. Лёгкой, беззащитной и ранимой…

Отличие Глории от всех других детей уже, тогда было прямо – таки, скажем, поразительным. Она никому ничего не сказала… Более того через неделю она снова пришла. Наверное всё же, уродство души, явственно различимо в некоторых, уже в детстве…

Гробан не знал, конечно, всего того, что жизнь её была насыщенной и т. д., и т. п… Но в любом случае, он не смог бы проехать, мимо всей этой истории, в лице Глории, которая всё же внешне напоминала ему Анну, по той простой, единственной и маленькой причине, что была на руках у девушки… У Энгуса слёзы на глаза наворачивались, и сейчас, когда смотря в зеркало, на заднее сиденье, где притаился забавный, укутанный, плешивым клетчатым пледом ребёнок, он осознавал, что вряд ли, жизнь этой девочки будет завидной. С такой – то матерью… Он посмотрел на фото своей жены, двадцатилетней давности, с тогда ещё совсем малюткой дочерью, и подумал, совершенно неожиданно для себя, что жизнь этой, на заднем сиденье его машины, малышки не должна продолжатся впредь рядом с Глорией. Он должен забрать её к себе. Глорию, высадив возле больницы в городе, как она того хотела, дать по газам, не обращая внимания на истошные крики её (а будут ли они? ), увезти кроху её с золотистыми волосами и голубыми глазами, в лучшую, предсказуемую жизнь. От мысли этой, так неожиданно пришедшей к нему, он вздрогнул, и посмотрел с опаской, как – то (не услышала ли? ) на девушку.

Дождь прекращался.