Читаем Эффект Завалишина. Символ встречи онлайн бесплатно

Корпус был разделен коридором. Слева шесть дверей, справа одиннадцать. Вторая дверь налево ведет к механикам. Это самое обширное помещение сектора, и когда объявили, что созывается срочное производственное совещание, все по привычке потянулись сюда. Курящие устраивались у окон, прячась от укоризненных взглядов заведующей химической лабораторией Анны Афанасьевны. Она не терпела табачного духа.

— Алик! Когда мы играем с мастерскими?

— Самый милый воротничок — полоска меха.

— …И этот ему отвечает: «В бочке!»

Смех. Кто-то рассказал анекдот.

— Нет, нет, баклажаны и помидоры надо тушить совместно.

С порога сообщили:

— Идут!

Из самой дальней двери, окрашенной цинковыми белилами и снабженной табличкой «Заведующий сектором», вышли двое — директор института и профессор Павел Петрович Бобылев, который издавна возглавлял сектор. Профессора раньше за глаза называли шефом, мэтром, папочкой, балабусом. Но однажды Алик Хайдаров произнес длинную горячую речь, в которой доказывал, что все эти слова — банальность. Речь подействовала, и профессора Бобылева с тех пор начали именовать по-новому, причем весьма лаконично — Ус. Почему — Ус? За усы — неважнецкие реденькие усы, которые должны были прикрывать шрам на верхней губе. В молодости Бобылев занимался теорией детонации, и после очередного эксперимента, завершившегося грохотом, звоном стекла и визгом лаборанток, очутился в хирургической клинике. Пришлось отрастить усы.

Бобылев шел степенно, задрав голову, и сотрудники сделали вывод, что он раздражен. Семенил директор института, держа Павла Петровича под руку. Начальство проследовало к верстаку, заставленному коробками от микроскопов. Разговорчики поутихли. Курильщики, торопливо затянувшись, гасили сигареты о трубы радиаторов отопления. Бобылев подозвал лаборанта и вручил ему стопку бумаги — писать протокол.

Директор встал, но за высокими коробками виднелась лишь его прическа.

— Хотя меня не видят, но услышат, — весело пообещал директор, и собравшиеся засмеялись, ибо при очень обидном для мужчины росте директор обладал каким-то совершенно диковинным басом. — Приступим? Товарищи! Повод для нашей встречи неприятный. Мы хотим проинформировать коллектив о безобразном происшествии, подобного которому у нас до сих пор не было. Это просто скандал!

Все умолкли.

— Речь идет о совершенно невероятном поведении молодого сотрудника вашего сектора Завалишина.

Скрипнули стулья и табуретки. Взгляды отыскали худощавого, бледного парня, который хмуро разминал папиросу. Парень сидел в углу и упорно разглядывал патрон настольно-сверлильного станка.

— Вот что произошло, — гремел директор. — Все вы знаете, какие хорошие научные и производственные отношения сложились у нас с геологами Кызылташской экспедиции. Многие из вас пользовались материалами и данными, которые они нам любезно предоставляли. Так вот, руководитель этой экспедиции попросил меня оказать содействие в ремонте приборов и рации, ибо их ремонтная база сейчас чрезвычайно загружена. Мы решили направить Завалишина, и вот тут он показал себя во всей красе! Он отказался ехать! Он, видите ли, занят! Я не буду приводить его высказываний — форма их настолько вызывающая, что я не могу найти слов для возмущения. Вопросом об оскорбительном отношении ко мне я не хочу подменять вопрос об элементарном соблюдении норм трудовой дисциплины. Если бы это была первая и единственная претензия к Завалишину, то я, вероятно, ограничился бы административными мерами. Но у нас уже давно складывается о нем отрицательное мнение. Научная бесплодность — раз. Игнорирование общественных поручений — два. Моральный облик — три. У нас здоровый коллектив, мы никому не позволим мутить воду. Мнение руководства совершенно определенное — от сорняков надо избавляться. Но прежде чем делать этот решительный и неприятный шаг, мы хотим послушать вас, коллег и ближайших сотрудников Завалишина. Прошу выступать и высказываться.

Высказываться никто не хотел. Тогда директор обратился к Анне Афанасьевне — гордой и величественной особе. Она пожала плечами:

— Мне трудно судить о профессиональных достоинствах и недостатках Завалишина, но о его манере поведения… Когда заходишь к нему в лабораторию, невольно настораживаешься. По форме его слова приемлемы, но по тону… А как он относится к нашим молодым сотрудницам? У него для них не находится ничего, кроме: «Давим науку, милые? С такими мордашечками…. — Анна Афанасьевна возмущенно поперхнулась и повторила: — с такими мордашечками очень просто сказать новое слово в науке. Подцепить профессора и жи-и-и-к — мадам профессорша!»

Смех. Профессор Бобылев заерзал, словно это относилось к нему. Анна Афанасьевна негодующе оглянулась.

— Не вижу поводов для усмешек. Для меня не было неожиданным поведение Завалишина по отношению к директору. Он на такое способен. Но… ради объективности должна сказать, что газоанализаторы он ремонтирует нам очень добросовестно.

Директор предоставил слово заведующему термической лабораторией Алику Хайдарову. Алимжан Хайдарович Хайдаров, или по-дружески просто Алик, универсальный молодой человек. Он слегка волейболист, слегка шахматист, слегка художник. Все это не помешало ему год назад уверенно защитить диссертацию. Вместе с Бобылевым он вел основную тему сектора. С Завалишиным Алик поддерживал вполне доброжелательные отношения.

Алик сказал, что, конечно, грубость Завалишина не имеет оправданий, но последнее время Володя очень много работал над интересной и многообещающей темой. Володя устал, вымотался, ну и нагрубил в запальчивости. Он уже, безусловно, сам жалеет об этом и непременно выедет к геологам. А что касается научной работы, то Володя талантлив, очень талантлив. Но пусть он сам все объяснит.

— Мы ему дадим слово в конце, — пробасил директор. — Кто еще?

— Та я тоже скажу! — произнес грубый женский голос.

Это комендант сектора Вера Никифоровна — жилистая, угловатая особа лет пятидесяти. Вера Никифоровна отличалась напористостью и неумеренным любопытством. Ее побаивался даже заместитель директора по хозяйственной части. Видимо, поэтому сектор в первую очередь получал спецодежду, молоко и новые стулья. Ремонт в секторе тоже производили в первую очередь, и самые отпетые бригадиры малярной гильдии ругались нехорошими словами, проклинали чертову бабу, но выполняли ее приказания. Вера Никифоровна была вынослива, как вол, никогда не болела, однако исходила завистью ко всем, кто пьет лекарства и получает назначение на процедуры.

Вера Никифоровна постоянно с кем-то враждовала и с кем-то вступала в дружественные коалиции. Довольно стойко она недолюбливала Завалишина, который скептически относился к ее жалобам на недомогания, но когда ей было нужно, сиропным голоском просила «Володечку» починить утюг или репродуктор.

Вера Никифоровна важно прошла вперед, подбоченилась.

— Правильно казав директор — от Завалишина один скандал. Он такой хлопец — жинку бросив, дите…

— Не суйтесь не в свое дело!

И столько было в голосе Завалишина злости и боли, что даже Вера Никифоровна не рискнула углубляться в эту тему.

— Я по делу скажу, все скажу. Вчерась Завалишин накричал на меня, накричал так, что всю ничь плакала, сердце так и заходилось. Якись ящики не туда ему поставила. А що два часа грязь вывозила, як из свынарника, так про то ни слова. И всегда у них, у того Завалишина, грязи бильше, чем где. Папиросы накиданы…

Вера Никифоровна умолчала, что в кабинете Бобылева и в лаборатории Алика Хайдарова окурков не меньше, но когда разгорается скандал, объективностью обычно не злоупотребляют.

— Ваше слово, Павел Петрович.

Профессору Бобылеву все это судилище было явно не по душе, и он попытался утихомирить страсти.

— У Владимира Сергеевича есть один крупный недостаток — отсутствие выдержки, и я ему не раз говорил об этом. Науке нужны здоровые кадры — неврастеники науке не нужны. Однако я против категорических мер, ибо не считаю Завалишина бесперспективным. У него есть способности и, думаю, он их еще реализует. Ну, а об этой истории с поездкой к геологам… Формально Завалишин прав — мы не ремонтная база, и в его обязанности это не входит. Но кроме формальных, существуют ведь и просто человеческие отношения. Грубость его в данном случае совершенно непонятна. Она унижает в первую очередь его самого. Считаю, что Володя обязан немедленно извиниться перед директором и выехать в командировку.

Директор нахмурился.

— Мне казалось, что до сих пор мы всегда учитывали ваше мнение, Павел Петрович. Это ваш сектор, это ваши сотрудники, но в данном случае коллектив высказался достаточно ясно — Завалишиным не место у нас.

— Это же несправедливо! — крикнула Ирочка Литинская.

Ирочка — химик со стажем в тридцать две недели. Она веселый и общительный человек. Даже гордые дамы, как говорится, со следами былой красоты, которые неодобрительно относились к этим современным легкомысленным девицам, даже эти гордые дамы из химической лаборатории ворковали, встречая Ирочку, а в обеденный перерыв наперебой потчевали ее пирогами и консервированными фруктами собственного приготовления. И сам Павел Петрович, заходя к химикам-аналитикам, приосанивался и любезно вопрошал: «Ну-с, деточка, как наши успехи?»

Ирочка стояла хорошенькая, раскрасневшаяся, сжимая кулачки.

— Как так можно? — тоненьким голоском спросила она. — Все на одного, все сплетни подобрать — и на одного… И не услышать, когда говорят хорошее. Это, это же… Я не знаю, зачем так?

Из глаз девушки брызнули слезы, и она, натыкаясь на стулья, выбежала в коридор.

— Тише! Тише! — призвал директор. — Давайте без эмоций. Мы рассматриваем сугубо производственный вопрос.

Алик Хайдаров подсел к Завалишину. Тот, поглядывая исподлобья, разминал, наверное, уже пятую или шестую папиросу.

— Не валяй дурака, — шепнул Алик. — Ну махнешь в Кызылташ на недельку, на лоно природы. Ты не расстраивайся — покричат и забудут. Скажи, что осознал. Ну?

Директор пророкотал, что ему все ясно, однако, может быть, сам Завалишин хочет как-то объяснить свое поведение?

— Я… — и Завалишин запнулся. — Я… Прошу извинить за грубость. Сорвался. Я считал нецелесообразным ездить, когда у них существует специализированная ремонтная служба. Ну уж если так надо… Поеду.

Этому совещанию предшествовали следующие события.

На пятой двери направо висела табличка «Лаборатория электроники». Впрочем, это так лишь называлось — лаборатория электроники. Самостоятельной темы лаборатория не вела. Сотрудник, а вернее, младший научный сотрудник Володя Завалишин и два лаборанта занимались подготовкой приборов и аппаратуры для других отделов. Налаживали гальванометры, пирометры, потенциометры и прочие «метры». Когда бывшие однокурсники спрашивали Володю, чем он занимается, младший научный сотрудник ухмылялся:

— Играю в настольный теннис, а если остается время, заправляю самописцы чернилами.

В лаборатории царил беспорядок, симпатичный сердцу радиолюбителя. На верстаках лежали папиросные коробки с третником и канифолью, жестянка из-под бланшированной сайры, наполненная транзисторами, конденсаторами, сопротивлениями. В гнездах картонного ящика поблескивали стеклом и металлом электронные лампы. На подоконниках и под столами громоздились вольтметры, банки с солидолом и костяным маслом, валялись резиновые перчатки, провода и многое другое. Дымился паяльник, тоненько взвизгивал настольно-сверлильный станок.

В тот вечер Володя Завалишин сидел у окна, мурлыкал назойливый мотив, привязавшийся с утра, курил и думал. Рядом стоял разобранный приемник заместителя директора по хозяйственной части.

Сизые тучки набегали на закатное солнце, и тогда даже в комнате становилось сумрачно и прохладно. Пронзительно зеленела отмытая дождями листва кленов. Весна, снова весна, а на душе смутно и неустроенно. Когда-то, в такой же апрельский день он встретился с Машей. Будущее представало перед ним голубой страной, где никогда не бывает туч. Свадьбу отпраздновали по-студенчески — бедновато и весело. После защиты дипломного проекта он начал работать в секторе. Удалось получить комнатку. Маша наводила в ней сияющую чистоту, и каждое новое приобретение становилось поводом для радости и надежд. Родился Женька, нареченный в память об отце Маши. И вот тогда-то появились первые трещинки… «Ах, Женька, Женька, отца-то ты еще помнишь? Ладно, оставим, надо поглядеть приемник. Лучший способ забыться — вот такая бездумная чепуха…»

Без стука отворилась дверь. Володя развел пинцетом проводки, обернулся. Ус!

— Нуте-ка-с, молодой человек, чем изволите заниматься?

Еще днем Ус был вызван к директору института на совещание. Видимо, оно только что закончилось, и, заметив свет, Бобылев решил выяснить, кто это в столь неурочное время горит творческим энтузиазмом.

— Чей приемник? Вон что, мелкий подхалимаж.

— Павел Петрович, почему вы относитесь ко мне, словно я уголовник?

— Ну, ну, — профессор поперхнулся. — Явное преувеличение. А вот вы сами постоянно изображаете из себя существо угнетаемое и преследуемое. Почему? Последнее время у вас что-то разладилось. Видимо, это связано с личными неурядицами.

Володя вскочил, больно ударился коленкой об угол верстака, чертыхнулся. Ну что они все лезут в душу? Как им хочется узнать подробности!

— Об этом не будем.

— Хорошо, не будем, — согласился Ус. — Поговорим о другом. На совещании у директора шла речь о научной работе. Рассматривалось выполнение индивидуальных научных планов. Пофамильно… И я был в глупейшем положении, когда пытался защитить вас. Плановую тему вы забросили, принесли мне какую-то фантастическую теорию…

— Которую вы даже не удосужились опровергнуть.

Ус, который обычно не терпел возражений, спокойно согласился. Да, он не пытался и впредь не собирается опровергать всяческие прожекты.

— В науке, молодой человек, нет легких путей. Извините, что вынужден повторить столь тривиальную мысль.

— Есть! — пробурчал Завалишин. — Ходить на поводке у лиц со званиями.

Бобылев с веселым любопытством поглядел на строптивого младшего научного сотрудника.

— Очень хочется поругаться? Ах вы зелененький, молоденький! Зачем вы придумываете себе жупел и сражаетесь с ним? Давайте дотолкуемся, Володя. Я совершенно не хочу, чтобы вы ходили в моей упряжке. Больше того, я считаю, что настоящий научный работник не прицепной вагон, а автомотриса.

— А что это за птичка такая?

Профессора хлебом не корми, дай только повод блеснуть осведомленностью в самых неожиданных областях знаний. Ус хмыкнул, а затем со вкусом пояснил, что так называется самодвижущаяся секция на транспорте.

— Так вот, я совершенно не хочу, чтобы вы двигались в моей упряжке. Я хочу вам помочь обрести моральное право и материальные возможности заниматься самостоятельным творчеством. Диссертация — это неизбежная ступень, через которую вам надо пройти. И…