Читаем Эффект красной черты онлайн бесплатно
Президент энергично потер переносицу — движение, означающее бросок в глубокие и, скорее всего, государственного масштаба размышления, движение, зафиксированное тысячами камер, известное всему цивилизованному миру. Но в глазах его застыла ни для каких камер не предназначенная тоска, и Стив Шедоу, помощник по вопросам внутренней политики, известный более под кличкой Тень Президента, понял, что поток этой тоски вот-вот хлынет из круглых и несчастных глаз мудрого Бобби, хлынет и затопит кабинет, а пожалуй, и всю столицу.
«Какому идиоту стукнуло в голову назвать его Веселым Старцем, — думал Стив. — Сейчас этот весельчак начнет ныть и стонать, и его нытье на целую неделю испортит мне настроение. Должно быть, я совершил ошибку, подсунув ему это дело перед самыми каникулами. Старец измотался…»
— Я измотался, Стив, — сказал Президент, и тоска долгого рабочего года, всего президентского срока, и, пожалуй, целой семидесятилетней жизни хлынула через стол. — Я измотался до предела. Ты хорошо обо мне думаешь, Стив, но я не хочу никого видеть. Не хочу никаких срочных дел. Я ценю нашего эвропророка, но не собираюсь его выслушивать. Мне не нужны новости ни хорошие, ни плохие, потому что я не хочу принимать решений. Мне надоели решения… Он может подождать несколько недель. В конце концов…
Стив Шедоу пожал плечами — известный всей президентской команде знак упорства. Потом медленно достал сигарету и закурил, невозмутимо сглатывая поток язвительных и в общем-то справедливых жалоб. «Он делает мне выговор как всякий нормальный босс своему бездельнику-адъютанту, не сумевшему отшить лишнего посетителя, — думал Стив. — И он прав. И все-таки он даром тратит слова. Ему придется принять этого яйцеголового…»
— Не злись, Боб, — сказал он вслух, чувствуя, что первая волна президентской тоски схлынула и должна навсегда рассеяться в прохладе этого кабинета и в тающих от адской жары контурах столицы за толстыми стенами. Не злись, Боб, — как можно спокойней повторил он. — Мне очень жаль, но, боюсь, нам придется уделить нашему общему другу несколько минут.
— Но к чему такая спешка? — уже отступая, хоть и не осознавая этого, спросил Президент. — Если Файтер собирается сообщить о том, что через год я проиграю выборы, он влезет в не слишком подходящий момент. Я не могу срывать эти считанные дни отдыха, не хочу глотать перед каникулами еще одну дозу отрицательных эмоций. Ты меня понимаешь, Стив?
— Вполне, — с неподдельной искренностью ответил Шедоу, ибо он действительно понимал необходимость отдыха и для Президента и для его Тени. — Но, по-моему, Файтер имеет в виду что-то другое. Я думаю, его эвроматы выдали нечто чрезвычайное, иначе он не стал бы соваться сюда в такую жару.
— Чрезвычайное? — удивился Президент. — Но я не просил его составлять прогноз на следующие выборы. Пока не просил! Слушай, Стив, мы действительно многим обязаны этому Файтеру — его предыдущий прогноз помог мне сесть в это кресло. Уверенность, которую внушили нам его электронные оракулы, сберегла каждому по несколько лет жизни, сберегла кучу миллионов… Но я расплатился с ним сполна — вместо жалкой лаборатории он имеет великолепный Эвроцентр и может творить все, что ему вздумается. Но ему мало этого, он хочет распоряжаться моим временем…
Шедоу опять пожал плечами.
— Не в этом дело, Боб. По-моему, речь идет не о выборах. Файтер ничего не желает мне объяснять — вот в чем фокус. Но кроме прогноза на выборы, есть еще кое-что серьезное. Например, программа Эвро-11… И мне показалось…
— А почему я должен копаться в этой ерунде? — Президент понемногу разогревался, и Шедоу понял, что аудиенция состоится. — Разве Джи-Пай недоволен жизнью в моей команде и не может разобраться в проблемах Файтера?
«Это верно, — думал Шедоу, — я и сам не понимаю, почему Файтер не пошел через помощника по науке. Джон Питер Лонски разобрался бы в деле лучше нас с Бобом, и нам все равно придется прибегать к его консультации. И Файтер может заработать пожизненного врага. Джи-Пай никогда не простит ему попытки идти в обход… Разгадка проста — Файтеру нужно попасть на личный прием, и он правильно рассчитал — сейчас это можно сделать только через меня…»
— Я не думаю, Боб, — сказал он вслух, — не думаю, что Файтер заставит нас вникать в тонкости своих программ, хотя ты знаешь, что Эвро-11 отнесена к разработкам стратегического значения. А вдруг утечка информации?
— Но это, черт побери, по ведомству Сэма, — взвинтился Мудрый Бобби, более всего смахивающий сейчас на затюканного шефа мелкой и постоянно прогорающей фирмы. — Объясни мне, Стив, почему ваш президент должен работать за всю свою администрацию, а?
«Если он заговорит еще и в третьем лице множественного числа, если скажет„…нам, президентам, некогда разбираться в мелочах…“, дела Файтера плохи, ему ни за что не добиться положительной реакции на свои предложения, — мелькнуло у Шедоу. — А вправду, что он там хочет предложить? Или попросить?..»
— Ладно, Стив, я его приму, — с вполне восстановившейся твердостью сказал Президент. — Ровно полчаса, потом меня вызовут по международному каналу. Закажи разговор с Салли, кстати, я узнаю, как она там развлекается. И предупреди Джи-Пая и Сэма, чтобы были на месте, — они могут понадобиться. Ну и, конечно, ознакомительное досье и кофе — немедленно. Через сорок минут можешь вести сюда этого Файтера.
«Потрясающе! — думал Шедоу. — В какую-то минуту он снова стал истинным Мудрым Бобби. Он справедливо занимает свое кресло. Первый актер отечества должен находиться именно здесь…»
— И еще! — с улыбкой выкрикнул Президент в спину уходящему Стиву. Вызови врачей, потому что я прибью этого Файтера, если он заставит нас нервничать по пустякам. Даю тебе слово, он вылетит отсюда с переломанной челюстью, если станет бубнить о срывах в работе или клянчить дотацию в паршивые полмиллиона…
Вслед Стиву Шедоу выкрикивал фразы уже не Мудрый Бобби, а Веселый Старец, который и вправду был некогда приличным боксером и даже хотел уйти в профессионалы. В те добрые варварские времена, когда удар в голову не карался годичной дисквалификацией и пятитысячным штрафом, когда сокрушенные мозгохранилища вызывали восторженный рев миллионных зрительских аудиторий…
Все нормально, думал Стив Шедоу, располагаясь в своем кабинете, все в порядке, и через пару дней мы разбежимся на каникулы. И меня не найдет ни Боб, ни Файтер со своими высокоумными проблемами. Чудно! Я испарюсь из этой жаровни и проведу славную августовскую недельку с Мэри. Какая девочка, и какое прозаическое имя…
А потом — ритуал… Да, потом придется всплыть на поверхность и публично играть роль счастливого отца семейства на кратком и заслуженном отдыхе, откуда его, государственно-незаменимого, в любой момент могут отозвать. Ну и ладно, пусть отзывают, но никто и никакими средствами не вытащит меня из моей недели с Мэри — из укромного уголка, выпавшего в наши ладони, как рождественский подарок среди лета. Неделя юности, прыжок над пропастью шириной в двадцать лет. Становлюсь поэтом…
Итак, несколько минут на все эти поручения. Наука и разведка будут сидеть в засаде. Так! Фэнни уже готовит отличный кофе и сейчас понесет его Бобу. И еще — досье…
Так! И еще — разговор на 14. 30. Не поймает Боб свою внучку, она и без его наставлений прекрасно проведет время в Неаполе. Но ему зачтется — весь мир получит повод еще раз осознать, что Бобби прекрасный дед.
Чего, собственно, хочет Файтер от прекрасного деда? Знать бы… если утечка по Эвро-11, это паршиво. Боб вполне может засадить меня здесь на несколько дней для контроля действий Сэма. А Сэма проконтролируешь — держи карман шире! Сэм ударится в страшную панику. Похоже, Эвро-11 — страшная штука. Когда выяснилось, что шимпанзе, родившаяся после генетической операции по десятой программе, фактически выучилась говорить за три месяца, волосы дыбом встали…
После отпуска плюну на все и почитаю материалы по эвроматам. Черт побери Файтера с его открытием! Простенький аттракцион с оракулом для президентских выборов, и на тебе — искусственное усиление интеллекта.
Вот так! Живешь себе, мечтаешь, урываешь неделю для крошки Мэри, покупаешь новый автомобиль, стремишься на Лазурный берег, а рядом какой-то яйцеголовый с вызывающе-рекламной фамилией в принципе меняет ход истории. Одиннадцатая программа — это уже эксперимент на человеке, и глядь — вокруг тебя бегает миллион умников-сверхумников, этих самых суперсапов, или как там их хочет назвать Файтер. Появятся они, и тебе — отставка, не из этой дохлой администрации, а вообще — из жизни. Ты — представитель вида, сходящего на нет, место тебе — в питомнике для хомо сапиенс, а суперсапиенсы будут заботиться о твоем экологическом равновесии…
Похоже, Боб отпустил все тормоза по эвропрограммам. Машины, проектирующие термоядерный реактор или межзвездный корабль, — одно дело. Пусть они умней нас в этих хитрых расчетах и чертежах, умней так умней! Но допускать, чтобы они составляли программу нашей собственной реконструкции, — это уж слишком. Они ж не спеша спроектируют себе новых хозяев…
И если всплывет, что мы начали одиннадцатую программу вопреки всем договорам и переговорам, будет плохо, произойдет адский взрыв, и Бобу светит не новый президентский срок, а миллион проклятий. И мне с милой Мэри, и этому Файтеру с его гениальностью, с его сумасшедшими результатами и всеми возможными премиями…
Простой человек скажет — я и так не понимаю своих детей, а теперь вы предлагаете, чтобы детки держали меня за домашнюю обезьяну… Плевать он хотел, простой человек, на процентное смещение генетических структур, он просто не пожелает лишаться титула. Ему столько-то тысяч лет вбивали в голову, что он — царь природы, носитель особой божественной благодати, а тут какая-то машина с названием, как из паркового аттракциона, бац-бац и начинает улучшать наш жалкий умишко…
С ума сойти, с обычного, никем не улучшенного ума… И вот вопрос почему не сходят с ума все эти Файтеры? Куда их несет? А может, они давно уже того, и теперь тянут нас за собой?
Нет, меня никто никуда не утянет. По крайней мере, на эту неделю имени Мэри — никто и никуда. А там поглядим.
Надо внушить Бобу, чтоб он хорошенько подумал по поводу Эвро-11. Ведь и его же Салли в свои семнадцать лет будет казаться дура-дурой рядом с конвейерными вундеркиндами. И ее детки — тоже, а они-то совсем не за горами, и я не удивлюсь, если в них окажется половина натуральной итальянской крови…
До чего же все надоело! Пусть этот Файтер сотворит хоть нового Будду, пусть Салли привезет сюда хоть тройню очаровательных итальяшечек…
Осталось четверть часа, и минут десять я вполне могу отдохнуть. Запрусь и включу фантамат, и гори все огнем. И целых десять минут буду валяться на пляже, на целую вечность ускользну с этой правительственной сковородки…
Внезапно Стив Шедоу увидел, а скорее, почувствовал огромную волну, угрожающе надвинувшуюся на него из глубины экрана, точнее — океана, на берегу которого он нежился в шезлонге рядом с очаровательной Мэри. Волна затопила сознание, смыла пляж, шезлонги и тихую музыку, несущуюся издали, куда-то унесла Мэри, и только ощущение ее ладошки сохранилось и связывало разорванные концы жизни, связывало кабинет с мерцающим в полстены экраном объемного изображения и ту, иную, пляжную, невообразимо растянувшуюся и нелепо сгинувшую минуту.
С экрана как-то невесело усмехался Президент.
— Стив, дружище, я выгоню тебя ко всем чертям. Я против наркомании вообще, а у близких мне людей — в особенности…
Шедоу побледнел и внутренне съежился. В сорок трудно чувствовать себя нашкодившим школьником, в сорок обычно злишься, когда тебя застают по уши погруженным в фантпрограмму, да еще в служебное время. Тем более Президент считался ярым противником этой игрушки. «Зрителю место по эту сторону экрана», — любил говорить он в не столь уж давнюю пору, когда несколько могучих лидеров индустрии развлечений обрушили на фантаматы жуткие финансовые и контррекламные топоры. Казалось, зрителю больше не суждено стягивать голову фантахупом — заманчивый серебристый обруч проклинался с церковных амвонов и со страниц ежедневных газет. Кричали врачи и полицейские, политики и психологи. Надрывно кричали, однако приходили домой, запирались и тут же ныряли в программу, перекраивая по своему усмотрению скелетный сценарий и все глубже погружаясь в абсолютно правдоподобное инобытие. Родители с трудом отрывали своих ребятишек от магического обруча, но чаще всего, чтобы занять их место…
Короче говоря, кампания по запрету фантаматов послужила уникальной рекламой, и вот теперь фирма «Фантамат-XXI» собиралась внести чуть ли не стомиллионный вклад на перевыборы Мудрого Бобби. Поэтому Шедоу твердо знал, что в данном случае Президент покряхтит и не успеет даже рассердиться…
— Извини, Стив, — продолжил Президент, — мне просто завидно стало. Между нами говоря, я тоже хотел минут пять побарахтаться в Адриатике или полетать над Андами. Ты же знаешь, меня здорово успокаивают полеты над горами…
— Тебе что-то помешало? — с трудом сдерживая раздражение, выдавил Шедоу.
— Просто на линии напутали и дали Салли сразу. Она оказалась у себя в номере, но отключила видеоканал. И при этом клялась, что ни на минуту не забывает деда…
«А ты полагал, что она станет демонстрировать тебе содержимое своей постели? — не без злорадства подумал Шедоу. — Ты среди ночи отрываешь ее от весьма приятных дел и рассчитываешь на благодарность?»
— У тебя все на лице написано, Стив, — вздохнул Президент. — Может, ты и прав, и я — занудливый старикашка, побирающийся чужими радостями и всем мешающий, но дело в ином, Стив. Дело гораздо хуже, чем ты думаешь.
Шедоу сделал озабоченный вид.
— У Салли что-нибудь стряслось?
— Нет, Стив, у нее все в порядке, — еще сумрачней вздохнул Президент. — У девочки сплошная неаполитанская лазурь, у нас что-то не то… Ты успел просмотреть досье Файтера?
— Нет. Но я помню его почти наизусть.
«Непростительная ошибка — размягчиться и вообразить себя на каникулах, находясь в двух шагах от этой старой зануды, — ругнул себя Шедоу. — Чего он хочет? Ну, взглянул, вспомнил имена жены и детей, чтобы поразить парой отечески точных вопросов, ну освежил, к примеру, послужной список этого Файтера… Что еще?»
