Читаем Ее сторона истории онлайн бесплатно

Alba de Céspedes

Dalla parte di lei

© 2021 Mondadori Libri S.p.A., Milano

© Евгения Макарова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. Livebook Publishing LTD, 2025

Я впервые встретила Франческо Минелли в Риме двадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года. Я тогда писала дипломную работу, а мой отец, уже год страдавший от катаракты, почти ослеп. Мы жили в одном из новых домов на Лунготевере Фламинио[2], куда переехали сразу после смерти моей матери. Я считала себя единственным ребенком, хотя у меня был брат, который еще до моего рождения успел появиться на свет, проявить себя настоящим чудо-мальчиком и утонуть в трехлетнем возрасте. По всему дому стояли его фотографии: на многих его наготу едва прикрывала белая сорочка, соскальзывающая с округлых плеч; на другой фотограф запечатлел его лежащим на животе на медвежьей шкуре; но мать больше всего любила маленькое фото, где он стоял, касаясь рукой фортепиано. Она утверждала, что если бы он выжил, то стал бы великим композитором, как Моцарт. Его звали Алессандро, и, когда через несколько месяцев после его смерти родилась я, мне дали имя Алессандра – в честь него, уповая, что во мне проявятся его достоинства, оставившие о нем такую неизгладимую память. Эта связь с умершим братом сильно давила на меня в раннем детстве. Я никак не могла от нее освободиться: если меня за что-то ругали, то обязательно указывали, что я не оправдала надежд, возложенных на меня и на мое имя, не говоря уже о том, что Алессандро никогда не осмелился бы так себя вести; а когда я получала хорошие оценки в школе, проявляла усердие или совершала достойный поступок, подразумевалось, что это наполовину заслуга Алессандро, который так выражает себя через меня. Такое размывание личности сделало меня замкнутой и нелюдимой, и позже за веру в мои способности я приняла то, чтобы было всего лишь ускользающей памятью родителей об Алессандро.

Духовному присутствию брата, с которым мать общалась посредством трехногого столика и медиума по имени Оттавия, я приписывала зловещую силу. Я не сомневалась, что он поселился во мне, но – вопреки утверждениям родителей – только для того, чтобы внушать мне дурные мысли и нездоровые желания и толкать на предосудительные поступки.

Я сдавалась, считая борьбу бесполезной. Алессандро был для меня тем же, чем для других девочек моего возраста являлся дьявол или злой дух. «Это он, – думала я, – он мною командует». Я верила, что он может управлять мною так же, как тем столиком.

Меня часто оставляли одну на попечении старой служанки по имени Систа. Отец был на службе, мать каждый день уходила из дома и подолгу отсутствовала. Она работала учительницей музыки и, как я поняла позже, могла бы развить незаурядный талант, будь у нее возможность заниматься искусством, вместо того чтобы подчиняться необходимости и вкусам богатых буржуа, чьих отпрысков она обучала.

Перед выходом из дома она всегда готовила для меня какие-нибудь развлечения, чтобы мне было чем заняться во время ее отсутствия. Она знала, что я не люблю шумные активные игры, поэтому усаживала меня в маленькое плетеное кресло и раскладывала рядом на низком столике лоскутки ткани, ракушки, маргаритки для плетения браслетов или ожерелий и несколько книг. Под ее ласковым руководством я рано научилась довольно сносно читать и писать; и, как назло, эта одаренность тоже приписывалась влиянию Алессандро. Я действительно рассуждала и строила фразы так, словно была вдвое старше своих лет, но мать не удивлялась этому, потому что мысленно заменяла мой возраст тем, в котором был бы Алессандро, и давала мне читать книги, подходящие для более взрослых девочек. Теперь я понимаю, что выбор книг был превосходным и продиктован хорошим вкусом и образованием.

Расцеловав меня, как перед долгой разлукой, она уходила, а я оставалась одна. Из кухни доносился звон посуды, по коридору ходила тонкая тень Систы; на закате Систа запиралась в своей каморке, в темноте, и я слышала, как она молится. И тогда, уверенная, что меня не поймают, я оставляла книги, ракушки, браслеты из маргариток и отправлялась исследовать дом.

Мне не разрешалось включать свет, мы жили в строжайшей экономии, поэтому я бродила в полумраке, двигаясь медленно и вытянув вперед руки, как лунатик. Я подходила к мебели, старой, массивной, которая в этот час, казалось, отказывалась от своей спокойной неподвижности и таинственным образом оживала. Я открывала двери, рылась в ящиках, движимая лихорадочным любопытством, и наконец, видя, как из темнеющих комнат уходит свет, я забивалась в угол, охваченная одновременно страхом и тем наслаждением, которое этот страх мне доставлял.

А летом я отправлялась сидеть на террасе, выходящей во внутренний двор, или, подставив скамеечку, выглядывала в окно. Я никогда не выбирала окна, смотрящие на улицу, и предпочитала окно в маленький дворик, увитый глицинией и отделявший наш дом от монастыря. Ласточки любили наш тенистый двор, и как только они начинали щебетать, я, как по зову, подбегала к окну. Там я стояла, следила взглядом за ласточками, за меняющимися узорами облаков и за жизнью тайного женского сообщества, которая просачивалась из освещенных окон напротив. За белыми ширмами, защищавшими окна монастыря, отбрасывая большие китайские тени, мелькали монахини. Резкие крики ласточек будто кнутами подстегивали мое воображение. Притаившись в углу темного окна, я пожирала глазами все, что меня окружало. Это невыразимое состояние ума я определяла как «Алессандро».

Потом я убегала на кухню к Систе, которая сидела у плиты, разрумянившись от горячих углей. Возвращалась мать, включала свет, и из темноты всплывали наши со старой служанкой фигуры, одурманенные мраком и тишиной. Немые разговоры с фортепиано и ласточками так меня утомляли, что под глазами появлялись темные круги. Тогда мать брала меня на руки, чтобы загладить вину за свое отсутствие, и рассказывала о донне Кьяре и донне Доротее, молодых дочерях принцессы, которых она уже много лет безуспешно учила музыке.

Отец возвращался довольно поздно, как принято у южан. Слышался шорох ключа в замке – тонкого длинного ключа, который всегда торчал у него из кармашка жилета, – а потом сухой щелчок выключателя. Мы были на кухне, мать помогала Систе готовить ужин; но как только раздавался звук открывающегося замка, она, наскоро поправив волосы, шла в столовую и еще до того, как муж входил, уже сидела со мной на жестком диване с книгой в руках и делала вид, что увлеченно читает. Потом звонким голосом, выражающим радостное удивление, она спрашивала: «Это ты, Ариберто?» Первые годы моей жизни мама каждый вечер разыгрывала эту маленькую комедию, смысл которой долго оставался для меня непостижимым. Я не могла понять, зачем она лихорадочно открывает книгу, если потом не может продолжить чтение; однако каждый вечер меня очаровывал ее голос, который гармоничным эхом разносился по дому и заставлял романтично звучать некрасивое имя моего отца.

Отец был высоким и крепким мужчиной с коротко стриженными волосами. Когда я, уже став взрослой, увидела фотографии, запечатлевшие его в годы молодости, я поняла, почему он так нравился женщинам. У него были глубокие иссиня-черные глаза и пухлые чувственные губы. Он всегда одевался в темное, возможно, потому, что служил в министерстве. Говорил мало: в основном довольствовался тем, что качал головой в знак неодобрения, пока мать что-нибудь оживленно рассказывала. Она рассказывала о вещах, увиденных или услышанных на улице, приправляя эти истории тонкими наблюдениями и обогащая своей фантазией. Отец смотрел на нее и качал головой.

Они часто спорили, но без скандалов и шумных ссор. Говоря довольно тихими голосами, они в напряженной дуэли искусно бросали друг в друга сухие и колкие фразы. Я смотрела на них в растерянности, хотя и не понимала, о чем они спорят. Если бы не гневные взгляды, я бы даже не заметила, что они ссорятся.

В такие моменты Систа, которая всегда подслушивала за дверью, приходила за мной, уводила на кухню, заставляла вместе с ней молиться; иногда, чтобы отвлечь меня, рассказывала историю Мадонны из Лурда, которая явилась пастушке Бернадетте, или той, из Лорето, что путешествует в доме, несомом ангелами.

Родители тем временем закрывались в своей комнате. Вокруг нас со старой служанкой сгущалась тишина. Я боялась, что в дверном проеме появится один из тех духов, которых медиум Оттавия вызывала по пятницам и которых в своем детском воображении я представляла похожими на белые скрипучие скелеты. «Систа, я боюсь», – говорила я; и Систа спрашивала: «Чего?» Но ее голос звучал неуверенно, и она часто поглядывала в сторону комнаты матери, словно ей тоже было страшно.

Они разговаривали вполголоса, так что я не могла разобрать ни слова. Свидетельством надвигающегося шторма была тишина, расползавшаяся по темному коридору и четырем комнатам дома: двусмысленная тишина, вырывающаяся из-под закрытой двери и отравляющая воздух – коварно и незаметно, как утечка газа. Систа опускала вязание на колени, ее руки дрожали от волнения. Наконец, полная нетерпения и тревоги, она вела меня в мою комнату, словно спасая, и начинала торопливо раздевать, потом укрывать простыней; я молча подчинялась, молча ждала, пока она потушит лампу; тишина, доносившаяся из родительской спальни, одолевала меня.

Часто ночью после этих мучительных вечеров мать заходила ко мне на цыпочках, склонялась над моей кроватью и судорожно прижимала меня к себе. Она не включала свет; в темноте я видела отблеск ее белой рубашки. Я утыкалась ей в шею, целовала ее. Это длилось мгновение: потом она исчезала, а я в изнеможении закрывала глаза.

Мою мать звали Элеонора. От нее я унаследовала светлые волосы. Она была такой блондинкой, что, когда сидела против света, ее волосы казались совсем белыми, и меня это поражало, как будто мне виделась ее будущая старость. Глаза у нее были голубые, кожа прозрачная: эти черты достались ей от матери-австрийки, известной драматической актрисы, которая оставила сцену и вышла замуж за моего деда, итальянского артиллерийского офицера. Мама получила свое имя в память о «Кукольном доме» Ибсена, в котором бабушка часто играла на своих творческих вечерах. Два-три раза в год, в редкие выходные дни, которые она себе позволяла, мама усаживала меня рядом с собой, открывала нашу «коробку с фотографиями» и показывала мне портреты моей бабушки. Она всегда выглядела очень элегантно: в сценических нарядах, в эффектных шляпках, украшенных перьями, с жемчугом в распущенных волосах; мне с трудом верилось, что это действительно моя бабушка, наша родственница, и что она может приехать к нам, в дом, где мы жили, и войти в нашу парадную, где звенит молоточек сапожника-консьержа. Я знала наизусть все названия пьес, в которых она играла, и имена всех героинь. Мама хотела, чтобы я приобщилась к театру, поэтому пересказывала мне сюжеты трагедий, читала вслух ключевые сцены и радовалась, когда я думала, что имена героев – это имена членов нашей семьи. Чудесные были часы. Систа слушала эти рассказы, сидя в уголке, спрятав руки под фартук, и своим присутствием как будто хотела подтвердить правдивость этих дивных историй.

В той же коробке лежали фотографии родственников моего отца: семья мелких абруццких землевладельцев, немногим больше простых крестьян. Женщины с пышной грудью, стиснутой черными корсетами; волосы у всех разделены на пробор и спадают двумя тяжелыми косами по обе стороны массивных лиц. Там же была фотография моего деда по отцовской линии в темном пиджаке, с галстуком-бабочкой.

«Они хорошие люди, – говорила моя мама. – Деревенские». Мы часто получали от них мешки с мукой и корзины фаршированного орехами инжира, очень вкусного; но ни одну из моих тетушек не звали Офелия, Дездемона или Джульетта, а я не настолько любила поесть, чтобы предпочесть миндальный торт любовным трагедиям Шекспира. На абруццкое родство, с молчаливого согласия мамы, мы смотрели с презрением. Корзины, покрытые грубой тканью, обметанной по краям, открывались без интереса и даже – несмотря на нашу бедность – как бы немного вынужденно. Только Систа ценила содержимое и ревностно оберегала его.

Систа питала к моей матери горячую, абсолютную преданность. Привыкшая прислуживать в бедных домах женщинам, которые вульгарно выражались и ограничивали свои интересы кладовкой и кухней, она сразу же была покорена своей новой хозяйкой. Когда отца не было дома, она ходила за ней по пятам, а потом наверстывала потерянное время, работая ночами. Стоило маме заиграть на фортепиано, Систа сразу бросала все заботы, подхватывала подол фартука и мчалась в гостиную; она слушала гаммы, этюды, упражнения с таким же вниманием, как и сонаты.