Читаем Эдуард Успенский онлайн бесплатно

По просьбе Э. Н. Успенского в предисловии к этому тому Антологии я использовал некоторые фрагменты моего интервью с автором этой книги, которое было опубликование в газете «Неделя» почти пять лет тому назад (26 января 1998 г.)

«История этого интервью или открытой беседы — как хотите — имеет далекую ретроспективу, улетающую в точку майского дня с распахнутым на Цветной бульвар окном редакции «Литературной России» тридцатипятилетней давности. Эдуард Успенский ворвался в детскую литературу, как сквозняк, — в разлетающемся пиджачке, вечный мальчик с острыми движениями и дробной речью, только влетевший и уже торопящийся — куда? В пачке стихов, к которым приколота восторженная записка Б. Заходера, были ставший вскоре знаменитым «Птичий рынок» и стихи, превратившиеся в мультипликационную «Пластилиновую ворону». Я показал стихи Льву Кассилю, моему редакционному куратору, и после его трех восклицательных знаков — улетели в сторону первой, еще осторожной славы Эдика Успенского. Мы с ним подружились.

Через год, кажется, он принес «Крокодила Пену» с очаровательным Чебурашкой, повесть в газете не напечатали, но для нее уже были распахнуты страницы будущих изданий, экранов кино и телевидения, да и читательские души — все уже было настежь! А он уже был в Простоквашино, где Кот Матроскин на весь свет рассуждал о несомненных преимуществах «правильного бутерброда».

Отшумел накануне Нового года юбилей, знаменитого— без преувеличения — сказочника. Интервью с Эдуардом Успенским прошелестели весело и взахлеб по всем средствам массовой информации. Многие из них я слышал или прочел Но вопросы, которые у меня были к нему, все-таки остались без ответа. Вернее, вопросы прибавились. Я приехал к нему в московскую мастерскую. Он вое такой же усмешливый. резкий в движениях и торопливый в речи, вечный мальчишка, предводитель веселого дворового народа.

— Твои произведения всенародно любимы и всемирно известны. Твой Чебурашка по количеству анекдотов не уступает ни Чапаеву, ни Штирлицу, ни Рабиновичу. Так народ своеобразно воздает должное своим героям. Рабиновичу в Одессе поставлен памятник. Создатели Чапаева и Штирлица озолочены лауреатствами и прочими высшими наградами государства. Честно говоря, я думал, что хоть теперь, к твоему юбилею, награда, как говорится, найдет своего героя. Опять — мимо?…

— Ты же знаешь, что в свое время я отказался от Госпремии, потому что этими прелестями награждались люди типа Софронова, Грибачева и т. д. Спрошу кстати: да кто их теперь знает? Я не хотел таким образом быть причисленным к их шеренгам. И дал телеграмму о том, что отказываюсь от лауреатства. Вот и теперь: месяца за два до моего нынешнего юбилея мне позвонили из Администрации Ельцина и сказали, что мне хотят дать какой-то очень почетный орден. Я отказался, они настаивали, и мне пришлось через «Новую газету» публично обратиться с просьбой никакими государственными наградами меня не награждать. Дело в том, что власть должна быть чистой.

— Историю о том. как тебя пытались наградить десять лет тому назад, я помню хорошо: я приехал к тебе прямо от Алексина, который обещал помимо государственной премии и орден, и — главное — квартиру. И ты бы это получил, как пить дать….

— Но там же были условия, забыл? Чтобы я не трогал Михалкова и Алексина — ни публично, ни через «голоса», ни дома, ни за границей. Но я-то их презирал, и подачек их мне не надо.

— Но сейчас-то другая власть, другое дело…

— Да, все другое… Однако, когда сейчас не понятно за что — чем они сегодня-то всех осчастливили? — дают высокую награду государства порой все тем же героям соцтрудов, я не хочу вставать с ними в один ряд.

— Тогда скажи: от Международной премии имени Г.-Х. Андерсена, аналога Нобелевской премии, ты бы не отказался? Этой высшей в мире наградой за вклад в детскую литературу не был удостоил ни один русский или советский писатель. Да и стоять рядом с Астрид Линдгрен разве не почетно?

— Приезжай в Рузу — увидишь: у меня над столом висит фотография Линдгрен — она с Чебурашкой в руках. Я ее люблю, почитаю и понимаю[1]. Впрочем, понимаю и своих коллег по перу: ими движет, как ни горестно, зависть. К сожалению, писатели не самые лучшие люди вообще. Я лично больше люблю технарей — инженеров, геологов, лесоводов…Я и сам технарь, выпускник МАИ. Так вот: чтобы получить премию Андерсена, меня должна выдвинуть Российская секция Международного Андерсеновского комитета — просто по статусу. Идем дальше: под кем находится эта нацсекция — тебе известно. На премию Андерсена выдвигалась все та же совковая мафиозная элита от А.(скажем, Алексин) и Б. (скажем, Барто) до Я. (скажем Ю. Яковлев). Но больше всех из этой «АБВГДейки» — раз пятнадцать — конечно, выдвигался М. (догадайся сам). Но за пределами нашего тогда еще Союза нерушимого — читателей и почитателей у него не нашлось. Их практически не знают на Западе. Может быть, их и переводили на какие-то языки, небольшими тиражами, но не всегда даже это делалось по воле зарубежных издателей.

— Что ты имеешь в виду?

— Скажем, Алексин во всех средствах нашей массовой информации внедрил легенду о рекордных изданиях своих книг за границей.

— Почему — легенду? Я своими глазами видел его книги буквально на десятках языков мира.

— Ну и что? По тысяче-другой, разве это тираж? Это дурацкая уступка зарубежных издателей, чтобы им разрешили напечатать книги Юрия Коваля, например, или мои книги. Ведь как было? После подписания СССР Международной Конвенции в 72-м году наши государственные издательства уже не могли на халяву издавать книги зарубежных писателей — платите денежки. Зато и наши книги за границей стали отслеживаться не только КГБ, но и налоговыми службами. Государство отбирало до 90 процентов гонорара у напечатанного за границей писателя. Но главное другое: цензура, т. е. КГБ да еще и не своими руками, а с помощью Госкомиздата, решала, кого издавать следует, и прежде всего за границей, а кого нет. Ослушался — и ты уже диссидент, а Чебурашка — враг народа.

Приходит, например, запрос на какую-нибудь мою книжку от зарубежных издателей. У Госкомиздата, возглавляемого по разделу детской литературы бывшей комсомольской функционеркой Тамарой Куценко, свой список из одних и тех же проверенных имен. Железный список: Алексин, Лиханов, Павлики Морозовы и т. д. Начинается торг: мы вам разрешим Успенского, а вы возьмите за это Алексина (Павлика Морозова, Лиханова, и т. д.). Притом назовут наши тиражи алексинских книг, от которых у зарубежных издателей глаза на лоб лезут: миллионы и миллионы! Им там такое и не снилось. Да и в голову не придет, что тиражи эти липовые, приказные, мафиозные. И переводили эту макулатуру, и издавали, увы, в десятках стран, в «нагрузку» к моим книгам, к Паустовскому, Битову, Юнне Мориц… Хорошо устроились, правда?

— Но вернемся к премии Андерсена. Эта премия не только личная, но и национальная. Я был в Голландии в то время, когда эту замечательную награду получила менее популярная в мире, чем ты, но очень любимая в этой стране писательница Анни Шмидт. Это было всенародное торжество: послание самой королевы Биатрикс, посольские поздравления, высокие приемы, телевидение, пресса и т. д. Когда Иосиф Бродский получил Нобелевскую, хоть и жил в Америке, радовались прежде всего у нас в России, прибавляя палец на руке, считая прежних лауреатов от Пастернака и туда, вдаль до Бунина. А тут и считать нечего. Нынешний президент Ассоциации детских писателей Р. С. Сеф. как и другие лживые функционеры, красноречиво бездействуют. Бог им судья, другого суда на них нет пока в нашей стране.

— Но есть еще и суд читательский, а он не в их пользу.