Читаем Эдуард Стрельцов онлайн бесплатно
Эдуард Стрельцов
Нападающего московской команды «Торпедо» и сборной Советского Союза Эдуарда Стрельцова (1937—1990) по праву называли гением футбола, истинно народным футболистом. На футбольных полях он блистал ещё в конце 1950-х — а потом по известной и очень неприятной причине на долгих пять лет пропал из поля зрения миллионов болельщиков. Но нашёл в себе силы вернуться — и в обычную жизнь, и в футбол, став лучшим игроком страны и одним из лучших футболистов Европы. Автор книги шаг за шагом прослеживает жизненный путь выдающегося игрока и уникального человека, в судьбе которого как в капле воды отразились перипетии драматической истории нашей страны.
Проза / Историческая прозаЭдуард Анатольевич Стрельцов родился в Перове Московской области 21 июля 1937 года. С 1925 по 1960 год Перово называлось городом, хотя, допустим, письмо из дружественной Болгарии образца 1959-го успешно добиралось до адресата с пометой: «Москва, Перово» и дальнейшим указанием вроде бы сугубо перовской улицы и дома. То есть область, однако как-то и не совсем.
На фотографиях даже 50-х годов собственно городского там ничего нет: дома одноэтажные, деревянные, дороги земляные, а ещё видны сады и огороды. Впрочем, правду сказать, Москва-то от своей области в те времена недалеко ушла. Это как раз с 60-х, с исчезновением перовской (и не только) «независимости», и начинается история нынешнего мегаполиса.
Так что говорить о какой-то особой ауре Перова, которая повлияла на формирование будущего замечательного футболиста, вряд ли возможно. Да, в какой-то момент, уже в бытность Эдуарда игроком «Торпедо», зиловские начальники дадут Стрельцову квартиру на Автозаводской улице, желая отвадить парня от тех, с кем он рос, а не только из-за того, чтобы всегда под рукой был. Но считать, что подмосковные компании в чём-то были опаснее тогдашних столичных, было бы слишком комплиментарно для Москвы.
Интересно другое. А. В. Сухомлинов в книге «Эдуард Стрельцов. Трагедия великого футболиста» утверждает, что «участок ближнего Подмосковья», где «на улице 1-го Мая в большой комнате дома № 2» жил с мамой Софьей Фроловной белокурый мальчик Эдик, стал называться Перовом позже. Изначально существовало другое именование — Фрезер.
Завод «Фрезер», к сожалению, закрыт в 2004 году, посёлок с тем же названием давно стал чуть ли не центром столицы. А железнодорожная станция осталась. «Фрезер», следующая — «Перово». Или наоборот.
И подчёркивая «фрезерское» начало биографии Стрельцова, заслуженный юрист России Андрей Викторович Сухомлинов, думается, полностью прав. Потому что, не исключено, не так уж важно, как обозначить место рождения Стрельцова, однако заводское начало повлияло на юного Эдуарда сверхсерьёзно. Достаточно сказать, что на «Фрезере» до войны трудился столяром его отец, затем, уже после Великой Отечественной, — мама. Да и сам будущий блистательный нападающий успел освоить специальность слесаря-лекальщика.
На предприятии в лучшие годы работало семь тысяч человек, выпускавших три тысячи наименований режущих инструментов. Прибавим к ним тех, кто уже на пенсии, а также «молодняк», который в скором времени окажется за станком. Плюс женщины. Даже если они не заняты непосредственно на производстве, — всё равно это матери, жёны, сёстры, дочери работяг. То бишь те семь тысяч справедливо умножить хотя бы на четыре. И получится население небольшого города!
Перово-то названо по проживавшим там в XVII веке великокняжеским тетеревятникам, о коих давно и думать забыли. Между тем «Фрезер» в 30—50-е и несколько далее — живая и ясная идеология. Помните песню про «заводскую проходную», что выводит в люди? Много кого те проходные сделали людьми.
Так что, видится, судьба очень символично отправит Эдуарда Анатольевича на другой гигант — ЗИЛ. Ведь команду мастеров «Торпедо» не зря называли ещё одним цехом флагмана отечественного автопрома.
Поэтому, начиная говорить о формировании характера звезды советского футбола, нельзя ни в коем случае сбрасывать со счетов чистоту и порядочность, которые шли от рабочего происхождения. Но то есть явление общее, характерное для большинства заводчан. Что же особенного было в детстве Эдика?
Замечу сразу: трогательный удар по мячу в полуторагодовалом возрасте ничего в себе исключительного и символического не несёт. Мало ли кому покупают мячик, мало ли кто, когда и в каком возрасте попадал по нему ножонкой. Вовсе не обязательно при этом, что ребятёнок прославится на футбольном поприще.
А вот отношения в семье конкретно Стрельцовых заслуживают пристального (пусть и вынужденного) внимания. А. В. Сухомлинов в указанной книге (к ней, как и к трудам А. П. Нилина, я буду часто обращаться) сообщает, что отца своего Эдуард не помнил. Но записано-то это со слов мамы, Софьи Фроловны.
Случай, к несчастью, достаточно распространённый. Женщина, расставшись с мужем, желает стереть всякую память о нём. А значит, и ребёнок обязан напрочь забыть об отце.
Никакого права на суд у нас, конечно, нет. Лишь справедливости ради, отмечу: один эпизод Стрельцов помнил всю жизнь.
Ещё до войны во время какой-то ссоры (отношения, видно, и тогда не очень складывались) мать метнула в отца кофейник. Но тяжёлый предмет встретился с могучей мужской ладонью и отлетел в стену. После чего Анатолий Стрельцов осведомился у супруги: «Успокоилась?» И закурил.
Всё. Больше Эдуард действительно ничего не запомнил. А с отцом виделся ещё только один (!) раз — на похоронах деда, служившего фрезеровщиком на всё том же «Фрезере». Воспитание вышло исключительно материнским.
При этом я не могу согласиться с суждением о некой избалованности Стрельцова. Избалованный юноша не станет олимпийским чемпионом, заслуженным мастером спорта (можно сказать, даже дважды заслуженным — ещё доберёмся до этого), лучшим футболистом СССР (также дважды) и вообще форвардом мирового уровня.
Однако семейная драма, безусловно, очень серьёзно повлияла на него. Ведь человек потому и человек, что определённая жизненная ситуация, связанная или с не поддающимся описанию счастьем, или с такого же размера горем, — никуда не исчезает из многоуровневых глубин памяти. Особенно если речь идёт о детских впечатлениях. Не собираясь помнить, даже иногда желая забыть, — мы тем не менее очень часто ощущаем остроту исчезнувших, казалось бы, чувств и через десятилетия.
Именно этой особенностью можно отчасти попытаться объяснить неожиданную реплику Стрельцова, брошенную А. П. Нилину: «Между нами, мать свою я не уважаю».
Возможно, те слова банально сорвались с языка, но сказаны они были, а биограф их деловито записал и даже опубликовал. Так что имеется данность, от которой, сколько бы ни хотелось, — не уйти.
Здесь и не стоит особенно задумываться: звучание получается вполне диковатое.
Как, прежде всего, не уважать мать? К тому же
На самом деле маму Стрельцов, естественно, и любил, и уважал. Достаточно почитать письма из колонии, опубликованные тем же А. П. Нилиным. Однако Александр Павлович прав, когда говорит о детской обиде Эдуарда. Конечно, по зрелому размышлению обижаться-то было не на что, но в итоге живой и невредимый отец остался у другой женщины. А сын лишился его навсегда.
Несомненно, одиноких матерей после войны было очень много: сколько мужчин полегло. Однако в истории семьи Стрельцовых есть специфика.
Отец ушёл на фронт рядовым. Воевал в разведке и за два военных года достиг офицерского звания. Потом заслужил отпуск домой, приехав с положенным по чину ординарцем. Который и сообщил восторженно о невероятной везучести и храбрости своего командира, о том, сколько «языков» этот могучий столяр с «Фрезера» приволок, — и, похоже, под конец поведал, что живёт его начальник на той проклятой войне с медсестрой...
Чем объяснить фантастическую словоохотливость? Недалёкостью? Радостью проживания недолгих мирных дней перед отъездом на возможную смерть? Кто знает. Только Софья Фроловна чуть позже сообщила мужу на фронт о полном разрыве отношений. Вновь: не нам судить.
Так и остался Эдик с мамой. Через два года, после Победы, многие женщины тоже окажутся одни с детьми на руках. Но разница со стрельцовским раскладом всё же есть.
Да, у других ребят отцы погибли на войне. Да, они уже не смогут обнять, приласкать или, наоборот, поругать и наказать. И зарплату домой не принесут. Однако извещением, что «пал смертью храбрых», фотокарточкой на стене или в альбоме, а также безудержными воспоминаниями тех, кто выжил, такой отец навечно останется в сознании ребёнка. Человека нет физически — только обращаться к нему как к герою и нравственному авторитету, несмотря ни на что, никто и никогда не сможет запретить.
Сразу приходит на память прекрасный фильм «Застава Ильича» великого режиссёра Марлена Хуциева, где двадцатилетний (к этому биографическому рубежу мы подойдём и поразмышляем отдельно) персонаж беседует с внезапно ожившей до страшной тонкости деталей фотографией отца, погибшего на войне. И отец, что характерно, не сможет дать совет двадцатилетнему сыну — сам-то не дожил до двадцати. Однако сам факт мысленного диалога неизбежно приводит к выводу, что для героя фотография способна ожить в любую минуту: связь времён не прерывалась.
А маленький Эдик был лишён возможности хоть какого-то общения! Софья Фроловна жила одна — и любую информацию, связанную с личностью бывшего супруга, считала излишней для подраставшего сына.
Кстати, некоторые современные успешные и состоятельные женщины вообще считают институт второго родителя устаревшим. Мол, при хороших заработках удачливая дама легко прокормит, оденет, выучит собственное чадо и без мужского участия. Тут, пусть и не без усилий, можно отыскать некую логику. В нашей стране женщина занимается ребёнком с самого его появления на свет. Купает, готовит, стирает, чистит, гладит. И уроки вместе учит, потом и на родительских собраниях сидит. Хотя до того чаще всего тоже провела, как и муж, полноценный рабочий день.
И всё-таки бросаться в крайности «однокрылого» воспитания, думается, не стоит. Минусов выйдет больше, чем плюсов. Возьмём красноречивое свидетельство из автобиографии футболиста, которого не без оснований часто вспоминают в связи со Стрельцовым. «С курением никаких проблем не было. Год или два назад я сидел с ребятами примерно в пяти ярдах от дома и взял у одного из них сигарету. Многие ребята из моего класса были заядлыми курильщиками, и вот я пошёл по той же дорожке. Я огляделся по сторонам, чтобы проверить. Не вышел ли кто-нибудь из моего дома, и вдруг увидел папу, который сказал “Привет!”, улыбаясь, как всегда (он всегда чему-нибудь радовался), — а потом прошёл мимо как ни в чём не бывало. Я, остолбенев, выбросил сигарету — я понимал, что у меня будут крупные неприятности. Друзья сказали, что мне не о чем беспокоиться — папа точно не заметил, что я курил или пытался курить. Я пошёл домой. Я тоже думал, что он ничего не заметил, — и ошибся. Разговор у нас вышел простой: “Ты курил?” Я ответил: “Да, но я ведь всего несколько раз попробовал”. Следующий его вопрос показался мне странным: “И какой на вкус дым, который ты вдыхал?” Я сказал, что не знаю. Но я не получил выволочки, которой заслуживал. Мой отец — он всегда был моим другом, всю жизнь, — подошёл ко мне, посмотрел прямо в глаза и проговорил:
— У тебя талант к футболу. Ты можешь даже стать звездой, но тебе никогда не добиться успеха в этой профессии, если ты будешь пить и курить — твоё тело этого просто не выдержит.
Он достал из кармана кошелёк, дал мне немного денег и сказал несколько слов, которые я никогда не забуду:
— Если хочешь курить, кури собственные сигареты, нечего клянчить их у других.
В этот момент я понял, как сильно он меня любит, и ещё я понял, что он прав. И с того дня я больше никогда не курил».
Цитирование вышло весьма обширным, однако прерваться не получилось. Всё-таки перед нами автобиография самого Пеле, Эдсона Арантеса ду Насименто. И между прочим, рос Король футбола весьма шустрым и далеко не образцовым по поведению мальчуганом. Но из отрывка несложно понять: и до случая с сигаретой Дондиньо (прозвище отца) являлся для парнишки безусловным авторитетом. И дело даже не в том, что ду Насименто-старший был неплохим футболистом и стал для сына по сути первым тренером и первым менеджером. Даже если бы и не так случилось — важно, что он, такой вот Дондиньо, — был. Был взрослый мужчина в тот момент, когда закладывался характер. А именно тогда отцовская фигура приобретает огромное, безо всякого преувеличения, значение. Хотя, конечно, начинается всё с детства. Тот же Эдик, обратите внимание, запомнил на всю жизнь гигантскую ладонь отца, отразившую летящий кофейник. Правильно: папа изначально самый сильный, самый большой и справедливый. Потому и Пеле в воспоминаниях, подчеркнув неизбывную жизнерадостность и доброжелательность Дондиньо («он всегда чему-нибудь радовался»), вспоминает и его стихийно безупречные педагогические ходы: при мальчишках-то не стал отчитывать — дождался, когда можно будет посмотреть в глаза. А уж демонстративно предложенные деньги на сигареты (а ду Насименто из Бразилии жили вполне сопоставимо со Стрельцовыми из Советского Союза) — попадание в самую, что называется, точку: очень вовремя задето самолюбие подростка.
Конечно, то начало 50-х, и в нынешние времена ничего подобного не получится, — но и Эдуард-то всего на три года старше Эдсона. Одно поколение.
И страны у нас похожи — просторами, многоликостью, талантами. Поэтому представить себе на месте Дондиньо Анатолия Стрельцова вполне возможно. Неужели фронтовик, мастер своего дела, человек, добившийся уважения и положения исключительно за счёт собственного дарования и смелости, не нашёл бы нужных слов для сына, когда бы увидел, что тот идёт не совсем безупречным путём? Роль отца — не тактическая, а скорее, стратегическая. Нужно объяснить не только, что конкретно нельзя делать, но и почему (и это основное). Дондиньо, как мы убедились, прекрасно это проделал. А Анатолий не смог. Потому как в Киеве уже жил с новой семьёй.
«Возвращались отцы наши, братья по домам — по своим да чужим...» Это уже цитата из соотечественника и тоже, считай, ровесника — Владимира Семёновича Высоцкого.
