Читаем Единственное число любви онлайн бесплатно

Мне всегда вспоминается только хорошее. В этом мне повезло. Да и плохое по прошествии лет не видится таким уж плохим.

Как-то встретив Кира, бывшего своего мужа, на улице, я была ему рада, словно в первое свидание. Рада даже тому, что разговор получился коротким, ни к чему не обязывающим, душевным, хотя и напряженно стремящимся к концу.

Это было года три назад, хмурым осенним утром, и я тогда, глядя, как клубится палая листва под его ногами, решила, что он уходит совсем, что все сметено этими уверенными шагами прочь, все, даже воспоминания. И никакая мелочь не напомнит мне больше о нем. Но сегодня такая мелочь, свалившись как снег на голову, хлопнула меня по плечу: «Что, подруга, не узнаешь? Это же я — твое давнее, заживо погребенное чувство!»

Я только что выключила телевизор. Сейчас в комнате совсем тихо, а хотелось, чтобы было совсем-совсем как в бездонном и безвоздушном пространстве. Не могу ничего воспринимать, пока не перегорю, пока всколыхнувшееся не уляжется в груди. «Единственное число любви» — так назывался фильм. Какая-то издевка! Надо мной, надо всеми. Потому что так не бывает!..

Я всегда знала, что Кира ждет блестящее будущее, замечательная карьера. Но я не хотела верить тому, что думала. Мне самой хотелось быть королевой, единственной на троне, а не натирать ему скипетр. Но вот он в кино, делает искусство, а не какой-нибудь прогноз погоды. И такие неожиданные, такие красивые кадры! Я же…

В жизни не как в книге: в жизни почти всегда начало лучше конца, и этим она более закономерна. Я помню все свои начала, и особенно отчетливо — начало с Киром.

Было лето, и он ходил в футболке с дырочками. Такие сеточки были модны лет двадцать назад, может быть, эта футболка служила еще его отцу или старшему брату, и тогда сквозь нее проглядывало другое, не такое осанистое тело. И как только ему было не холодно в ней, когда вечером, засидевшись в монтажной до сумерек, становящихся с каждым июльским днем все более похожими на настоящую ночь, он оставался на пустой остановке ждать последний, такой прохладный на ветру, трамвай. Почему-то он любил ездить домой на трамвае, хотя и жил совсем рядом с телестудией.

А еще он любил сам монтировать — ему позволялось — свои сюжеты, не все, но то, что было ему почему-то дорого. Футбольные матчи… Только с его подачи я смогла увидеть в них красоту: кричащую зелень поля, напряженные икры, брызги на выглаженных трусах. И лица, искаженные стремлением, отчаянием, торжеством. Я удивлялась этим лицам, этому азарту, такому неподдельно-звериному. Включившись в телевизионную работу, я тоже испытывала азарт, но мое лицо оставалось при этом спокойным, не морщилось на лбу, не вертелось и не моргало даже вне зоркого ока камеры. На студии это оценили сразу же: зрители не любят суетливых и нервных, ведь «ящик» — это валерьянка.

Я тогда проходила практику. Блаженный месяц, свободный от конспектов и теорий и полный реальным миром, таким увлекательным и непреодолимо желанным для каждого журналиста. Я завидовала своим сокурсникам, хотя бы одной ногой уже стоявшим в этом мире. У меня было лишь несколько ученических статей, и выбрать в качестве специальности телевидение было с моей стороны некоторой наглостью. С чего бы? Нас было несколько — дерзких студенток, столь безосновательно претендующих. Кто-то уже пробовал бегать с микрофоном, а то и говорить в студии. Хуже всего было то, что все мы, еще не вкусившие соблазнов экрана, были женского пола и, как непрестанно повторялось, хорошенькими. То есть, в общественном понимании, рассчитывающими только на собственную внешность.

Да, моя внешность доставляла мне некоторое удовольствие. Мне нравилось, что я легкая, неторопливая, но быстрая, что у меня скорый шаг и сопровождающим меня операторам не приходится уступать своей профессиональной привычке носиться по городу, уподобляясь ураганным ветрам. Мне нравилось, что в узких брюках я выгляжу почти как мальчик, а мои бедра плывут на той высоте, где у некоторых уже талия, и от этого я похожу на тонконогого олененка. Правда, многие считали, что у меня слишком правильные черты лица и я лишена яркой индивидуальности, но мне такое мнение только льстило.

Я пришла на телестудию, изо всех сил уверяя себя, что не волнуюсь. Стальной, холодный отблеск технических сооружений, особенно заметный на фоне мягких интерьеров нижегородского ТВ, внушал некое уважение, даже пиетет. К этому дню родители подарили мне строгий темно-серый костюм. Он сливался с интерьером студии, но не со мной, и я чувствовала себя стиснутой железными щупальцами официальности. Всюду сновали ухоженные, знающие себе цену люди. Им не было до меня никакого дела. А дел у них, казалось, было настолько много, что я удивлялась, как им хватает времени так тщательно начищать ботинки, художественно брить бороды или даже подкручивать усы.

С редактором «Новостей» я легко нашла общий язык — если, конечно, так можно назвать мои редкие поддакивания на фоне его непрерывного монолога. Я понимала, что речь о важности и ответственности процесса — только обертка, но все же побаивалась, что придется делать репортажи о съездах раскалывающейся компартии и прочих «горячих» событиях. Конечно же события эти возбуждали меня, как и большинство моих современников, но я опасалась, смогу ли на деле им соответствовать, не окажусь ли мельче, банальнее. А пока оплывший дяденька, наделенный полномочиями в дальнейшем хвалить или ругать меня, упражнялся в ораторском искусстве, в комнату заглядывали — то за запасным аккумулятором, то за подписью на монтажный лист — деловитые работники. Тогда-то я и увидела Кира впервые. Не заметить его было трудно. Во-первых, он был довольно высок и статен, ну а кроме того… в нем было какое-то достоинство, не переходящее в кичливость. Это сразу бросалось в глаза, и я, лишь мельком оглядев его, сказала себе: «Вот с кого тебе следует брать пример!»

Однако первые дни я присматривалась совсем не к Киру. Мне велели «пока что поосмотреться». Это было скучно — наблюдать за работой других и ничего не делать самой. И я все больше смотрела не на работу, а на людей. Они делились на мужчин, которые делали вид, что не замечают меня, и на женщин, которые меня действительно не замечали. Мне казалось, я никогда не смогу здесь с кем-нибудь сблизиться. Да и пришла я на студию не за этим.

Помню, дома, поставив небольшое зеркало на детскую подставку для книг, я просиживала часами, говоря самой себе какие-то бессмысленные, шаблонные фразы, следя за мимикой, иногда — записывая голос на аляповатый китайский Sony. Получалось пискливо, несерьезно. Я расстраивалась, большей частью из-за того, что за этот месяц меня могут и вовсе ни разу не показать в кадре и я так и останусь для всех безликим пискливым голосом. Но утром я выходила из дому уверенной в себе и, привыкнув к студийной вычурности, уже с ощущением комфорта несла на расправленных плечах модные пиджачки и блузочки. Наш семейный кутюрье, тетя Зоя, необычайно ловко перешивала их из всевозможных устаревших тряпок.

Редактора звали Пал Палыч, а за глаза — Папа. И вот, когда я уже почти совсем привыкла к своему безделью, он вдруг прокряхтел:

— Вика, вперед!

Именно так и сказал, словно с цепи спустил.

Меня отправили снимать забастовку на площади Минина, прямо перед кремлем. Дали мне самого шустрого оператора — Вадьку. По дороге я обдумывала, что спросить у людей, как их раскрутить на интервью, но едва мы вышли из машины, меня чуть не сбили с ног правдолюбцы. Они говорили, а я рассматривала белую тряпку с ровными буквами «Так больше жить нельзя» — и заражалась их возмущением. Репортаж получился эмоциональным, но делали все впопыхах, и я даже не успела прослушать саму себя в записи. Я как раз жалела об этом, когда Папа ледяным голосом выкрикнул мою фамилию, а потом, сделав паузу для острастки, спросил: «Как вы думаете, журналист должен иметь собственную точку зрения?» Он так и называл меня на «вы» до конца моей практики, меня одну, в отличие от тех, кто работал у него постоянно. И это мне казалось страшно унизительным.

Однако теперь мне стали давать задания едва ли не каждый день, правда, менее сложные: например, репортаж о нехватке народных заседателей в судах, о кошачьих приютах или театральных фестивалях. Так постепенно я познакомилась практически со всей съемочной группой. И при ближайшем знакомстве все они оказались вполне добродушными и веселыми ребятами, ушедшими с головой в работу и посему видящими мир несколько однобоко. Впрочем, в те времена это не казалось мне недостатком. Наоборот, я увлеклась, даже прямо-таки загорелась желанием сохранить в памяти навсегда все самые приятные телевизионные мелочи: моменты, когда произнесенные тобой слова становятся уже не твоими, напряженную атмосферу у монтажного пульта, удовлетворение, когда прилеплен последний, ударный кадр, беседы с кофе в перерыве между съемками, спешку и, наконец, возможность представляться журналистом телевидения третьего по значению города в России. Я старалась не думать о том, что скоро всего этого в моей жизни не станет.

С Киром мне довелось снимать только недели через две, когда я уже окончательно освоилась, научилась более или менее владеть голосом и стала позволять себе разнообразить стандартную канву сюжета. Да, до сих пор приятно сознавать, как быстро мне это удалось. Я просто поняла, что главное — расслабиться, понять, что не так уж это и важно, что жить можно, даже если тебя отчитали за неверно упомянутый факт или обилие общих фраз. Сразу же стало намного легче.

В тот раз Папа, измотанный к концу дня, в мокрой от пота рубашке, на бегу попросил меня прийти завтра в студию и, прежде чем я открыла рот, чтобы прояснить ситуацию, умчался по более важным делам. Я терялась в догадках — зачем он меня вызвал на воскресенье. Может быть, что-нибудь случилось, а я ничего и не знаю? Страшно было представить, что мне придется делать какой-нибудь экстренный репортаж о событии, о котором в городе знают все, а я даже понятия никакого не имею. Спросить же было не у кого. Да и как спросить, не имея даже ни малейшей зацепки? Ложась спать, я несколько раз проверила, заведен ли будильник. И сначала никак не могла заснуть, ворочалась с боку на бок, перебирая в уме последние городские новости. Но потом мысленно махнула рукой и решила — будь что будет.

Утром, в многообещающей свежести, в сверкающем солнечными лучами воздухе, я бежала на студию, уже радуясь предстоящей неизвестности и лишь чуточку опасаясь, что недослышала, не поняла какой-нибудь специфической шутки и приходить мне вовсе не надо. Всюду было пусто, никого, только притихшие к концу дежурства эфир-ники. Я села в кресло и стала напряженно ждать. Тут-то и появился Кир. Он на ходу запихивал шнуры в сумку и чуть не споткнулся о мои ноги.

— Так ты здесь? Иди распишись в журнале!

— А куда едем? — обрадовалась я тому, что обо мне не забыли.

— К Печере. Я пока курю внизу, — сказал он и вышел, пораженный моей нерасторопностью.

Мы сели в машину, он — рядом с водителем, я — сзади. Мне хотелось спросить, почему мне не объяснили задание, но я молчала. Ситуация начинала мне нравиться все больше и больше. Я с удовольствием поддалась автомобильной качке, смотрела на гладкую лысину водителя и русую, острую макушку Кира, всасывала ноздрями свежий воздух из оконной щели, то и дело разбавляемый дымом чудовищных индийских сигарет, тех самых, что появились во время тотального дефицита и позже вместе с этим временем исчезли. «Ногти Индиры Ганди» — так, кажется, в шутку называли эти вонючие куцые палочки.

Нас высадили неподалеку от Печерского монастыря. Внизу кувыркались в пене байдарки и каноэ; презрительно обгоняя их, сплавлялись надувные плоты; поодаль стояли многочисленные палатки. Было людно и необыкновенно живо.

— Водный праздник, — кивнул в сторону реки Кир и засмотрелся, то ли планируя видеоряд, то ли просто так. Я, понимая, что в общем-то должна руководить процессом сама, все же ждала его команды. Он поднял на меня веселые серые глаза и вдруг, положив руку мне на талию, направил меня: — Пойди осмотрись пока, а я поснимаю.

Я бродила в гуще людей, придумывала красивые фразы, какими можно все это описать, и то и дело поглядывала, как вдалеке со знанием дела передвигается долговязая фигура, увенчанная черным прямоугольником камеры. Пальцы, тронувшие меня, оказались такими чуткими, что их прикосновение, вкупе со щедрым солнцем, искристыми брызгами, белой пеной волн и обилием сильных, жизнерадостных полуобнаженных людей вокруг, дарило ощущение счастья.

— Ну, давай, становись ближе к берегу, чтобы вон те, в красных шлемах, были видны… Левее… Говори! — Я опешила. Ветер трепал волосы и швырял пряди в лицо. Слепило солнце. — Минуточку… Возьму тебя немного снизу… — Он присел.

Я всмотрелась в круглую черноту камеры и увидела там свое ожидание удачи, свою надежду на будущее. Еще не зная, что скажу, я сконцентрировала на лице восхищение этим днем, этим воздухом, этими людьми, что борются с водой, и заговорила…

Мы возвращались к машине. Кир, безо всякой иронии над моим недавним запалом, продолжал рассуждать о романтике, о риске. Было неожиданно слышать от него столь пылкие речи, но, когда его рука невзначай коснулась моей, я уже была к этому готова: слишком уж редко он позволял себе смотреть на меня, слишком уж внимательными были эти взгляды. Я не сразу отняла руку и успела заметить, как прохладна — в такой-то день! — его ладонь. Я сделала вид, что приняла его прикосновение всего лишь за учтивую поддержку на подъеме.

— Ты что, стесняешься? — напрямую спросил он.

— Нет, — решительно отсекла я.

— Боишься меня?

— С чего бы?

— Тогда иди сюда! — И он приблизил меня, сплетая наши кисти и прижимая локоть к моей руке.

Разыгрывать из себя недотрогу мне казалось глупым.

С этого дня началась странная пора тайных, укромных прикосновений. Он склонялся надо мной, сидящей у пульта, якобы всматриваясь в экран, опирался на спинку стула, будто бы невзначай притрагиваясь к моим лопаткам. Хвалил при случае мои репортажи — не льстя, но подмечая каждое достижение, каждую удачно высказанную мысль. Любимым местом отдыха на студии был большой кожаный диван в холле, и Кир, заметив меня там, обязательно подходил, затевал беседу с кем-нибудь из окружающих и присаживался нарочито близко ко мне, бедром к бедру.