Солдаты и врачи рождаются каждый день, но не поэты и не лингвисты, — слышу я слова одного из организаторов симпозиума, которые она произносит в приветственной речи во время приема в лобби пансиона. На фуршете предлагаются напитки и закуски, включая местные деликатесы, среди которых копченая и вареная свиная лопатка (народных танцев нам на этот раз не показывают, хотя раньше такое случалось). Не совсем справедливо утверждать, что специалисты в узких областях языкознания асоциальны и испытывают трудности в отношениях с окружающими, если только они не в стельку пьяны (как однажды заявил один из моих университетских коллег), однако на коктейльных вечеринках люди общаются в основном с теми, кто принадлежит к их же языковой семье. А это значит, что моим собеседником оказывается фарерский лингвист. Фарерцы не говорят television и helikopter[4], как датчане, а идут по тому же пути, что исландцы, создавая собственные неологизмы, и используют tyrla и sjónvarp[5]. Поскольку представитель Гренландии говорит на полисинтетическом языке, а не на флективном, к нашей языковой семье он не принадлежит. Несмотря на то что я понимаю по-фарерски лишь каждое третье слово, нам, островитянам, все же удается подискутировать о причинах почти полного выхода из употребления сослагательного наклонения в фарерском языке, что как раз является темой доклада моего соседа по бурному морю на завтрашнем заседании.
<p>Мое осознание корневых систем и любви</p>Выложенный плиткой пол в номере семь ледяной, но постельное белье чистое и идеально выглаженное, и, улегшись в постель по окончании первого дня симпозиума, я умозрительно возвращаюсь к поездке через выжженный лес. Это навевает мысли о том, насколько тесно связан духовный мир поэтов, родившихся в землях, где деревьям четыреста лет, с прогулками по лесным тропинкам. В отличие от исландских поэтов, которые сочиняют стихи о дриадах, время от времени об иван-чае, что расцветает посреди черных песков, или о вереске, ползущем наравне с землей и вспыхивающем всеми оттенками осени, переводные авторы (и это я говорю как литературный редактор рукописей, который сотрудничает с двумя издательствами) прислушиваются к шелесту в кронах деревьев, что тянутся на десятки метров к небесам, в тени густых кущей созерцают блики света, танцующие в листве, или останавливаются на затененных прогалинах и вслушиваются в шорох прозрачных листьев, пишут о ветвях, что вьются косами, и о небе, что стекает по древесным венам до самого дерна, а потом сбиваются с пути в темной чаще. Если я думаю о Лорке, любимом поэте моей мамы, то картину дополняют апельсиновые деревья и цитрусовые. Она репетировала роль Аделы, младшей дочери Бернарды в «Доме Бернарды Альбы», когда познакомилась с папой, и тридцать лет спустя, когда пьесу вновь поставили на сцене Национального театра, сыграла в ней саму Бернарду.
Отсюда и мое имя. От испанского поэта.
— Я согласился на Альбу, но не на Бернарду, — то и дело ударяется в воспоминания папа, а я отвечаю, мол, помню-помню, папа, ты уже об этом рассказывал.
