Читаем Еда онлайн бесплатно

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий… ты одна мне поддержка и опора, о великая, могучая человеческая еда… Не будь тебя — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается в мире? Но ты есть — и я могу радостно отстукивать вилкой по тарелке: «Жизнь продолжается! Будем есть — будем жить!»

Этот небольшой сборник рассказов и рассказиков — про еду.

Тут нет рецептов. Тут — просто разговоры о еде или около нее. Да, домохозяйка, да, это не для тебя. Ну или для тебя — сними фартук и сядь почитай. Или не сейчас, а потом… А впрочем, ну его! Не читай вовсе! Ничего-то тут нет: байки одни. Решительно никакой пользы — ни тебе, ни отечеству! Да и тебе, суровый литературовед, нечего тут ловить. Философия этого текста не глубже столовой тарелки (даже на кастрюлю не тянет). Что хотел сказать автор, и так понятно: он, автор, любит покушать. И поговорить. А так — никакого абстракционизму, никакого постмодернизму! Просто слова во всех видах: вареные, жареные, тушеные.

Не любо — не кушай, а ж… врать… не мешай!

Ангел-вышибала вышел покурить на балкончик.

Смена была тяжелая.

Души сегодня какие-то на редкость бестолковые, просто на вежливое «Вам пора» не реагируют.

О времена, о нравы!

Этот последний вообще ему в штанину вцепился мертвой хваткой и рычал, как собака. Еле оторвал. Дал подсрачника, придал ускорение — проваливай к мамочке, идиота кусок!

И кому такое надо? Ангел не стал смотреть на землю, потому что догадывался: ходит какая-то по бабкам, по церквям, по врачам… сильно хочет ребеночка! Эти суки там, наверху, любят такие фокусы выкидывать! И да — плевать, что мысли его все прочитали. Всех в ад не сошлете, кому-то и здесь работать надо.

Ангел все-таки посмотрел вниз.

Поискал знакомые лица.

Не эту ли девчонку он когда-то подтолкнул к краю? Мялась, жалась, озиралась, смотрела затравленно…

Ага, вот она, ну что, любезная, как твои дела? Ничего, смотри, куда-то едет…

Девчонка (ей лет восемь, не больше) обернулась на родителей.

— Не волнуйся, милая, — сказала ей мама. — И пиши нам. Как доехала, чем кормят…

Девочка втянула голову в плечи.

— А там будут кормить?

— Ну, конечно, будут кормить…

— Будут кормить… — как будто успокаиваясь, сказала девочка.

— А ты думала: нас везут на убой, что ли? — засмеялся какой-то мальчишка постарше, стоявший рядом. — Это ж летний лагерь, а не этот… конт… контрационный! Конечно, будут кормить! Но не факт, что тебе понравится! — И он засмеялся.

Ангел-вышибала тоже расхохотался и бросил вниз окурок.

Гениально! В следующий раз, когда кто-то из приставучих начнет донимать вопросами: «А там можно жить, там точно можно жить?»

Он скажет:

— Конечно, можно. Но не факт, что тебе понравится.

И засмеется.

А девочка тем временем сидела в автобусе, прижавшись носиком к холодному стеклу.

Ее ждало суматошное лето в лагере, страшилки у костра, печеная картошка, втихаря обрываемые с деревьев зеленые яблоки (кислющие, но вкуснота!) и обязательный кефир на полдник.

Она раньше терпеть не могла кефир, но с тех пор полюбит.

Бабушка рассказывала, что, когда она была маленькой, на нее иногда нападало привередство и она отказывалась есть что дают. Мой прадед был печником — уважаемая профессия! — а прабабушка хорошо вела хозяйство, поэтому жила семья — по тем временам — в достатке.

Жили они в деревне, в Черниговской области.

И вот как-то моя бабушка (тогда — крепенькая смурная девочка, которая теперь смотрит на меня с их единственного семейного фото) отказалась есть свой обед. Так и представляю, как она недовольно посмотрела в тарелку и буркнула: не буду!

А моя прабабушка (тогда — статная женщина с суровым лицом) сказала ей что-то вроде: пока не съешь свой обед, из дома не выйдешь, Людмила.

А бабушка, наверно, только бросила на нее взгляд исподлобья и осталась наедине с тарелкой остывающего борща. Или щей. Или каши.

А прабабушка как раз собиралась идти кормить свиней.

Взяла ведро с помоями и вышла из дома.

И как раз в тот момент кто-то постучал в калитку. Прабабушка поставило ведро на крыльцо и пошла открыть.

Пришли двое детей — мальчик и девочка. Ужасно худые и оборванные. Тогда ведь был голод на Украине, вот эти дети (видимо, сироты) и брели по свету, побираясь у добрых людей.

Прабабушка подумала: пусть бы Люся поглядела на них! Тогда бы ела все, что дают.

Она сказала:

— Подождите, сейчас я вам вынесу кое-чего.

Зашла в дом и стала собирать в узелок: сала там кусочек, хлеба, еще чего.

А потом взяла с собой бабушку и вышла во двор.

Дети сидели около помойного ведра — которое прабабушка оставила на крыльце, так и не донеся до хлева, — и дружно уничтожали его содержимое. С огромным аппетитом и превеликой радостью.

Бабушка после этого всегда ела что дают.

Даже я, которой эту историю рассказывали в детстве, тоже выросла совершенно непривередливой.

А эти дети? Дети, которые ушли тогда с нашего двора с узелком с едой, и пошли неизвестно куда — что с ними стало? Куда они попали, кроме воспоминаний моей бабушки и моего воображения, рисующего их чумазые мордашки, на которых отражается искренняя радость от того, что им в руки попало целое ведро еды?

Никто не знает.

Но думаю, сейчас их уже наверняка нет в живых. Может, они с бабушкой встретились где-то там, где нет голода. И бабушка сказала им спасибо — за всю нашу семью.

Моя первая влюбленность была ужасно неудачной (да и вторая, и третья тоже впоследствии не порадовали, но это потом, через годы…).

Мне было семнадцать. Я безумно страдала, жутко психовала и без конца срывалась на окружающих.

— Чего ты такая стала бешеная? — как-то спросила меня бабушка после того, как я ей надерзила.

— Потому что я — озлобленная на весь мир старая дева! — крикнула я.

Бабушка захохотала.

Я помню, как она прямо-таки согнулась пополам от смеха. На ней был фартук с подсолнухами и серое домашнее платье. И тапочки с заломленными задниками и дырками, прорезанными для распухших косточек.

В отчаянии я, громко топоча, помчалась в свою комнату, хлопнула дверью и бросилась на кровать — рыдать. (О боже, какая рифма!)

Через какое-то время в дверь постучали.

— Эй, обозленная на весь мир старая дева! — крикнула бабушка. — Иди обедать!

От рыданий я порядком оголодала, поэтому, скрыв обиду на бабушкину иронию, все-таки выползла из спальни.

На столе стояла тарелка куриного супа.

Я взялась за ложку, и…

Бабушка подошла ко мне, положила руку на плечо и стала говорить о том, что нельзя злиться на весь мир, что надо быть доброй. И все эти простые слова как-то входили в мою голову, потому что вообще всякая проповедь доброты по-настоящему усваивается только в сочетании с куриным супом.

Если я до сих пор не озверела — это всецело заслуга бабушки и куриного супа.

Я стараюсь, я очень стараюсь.

Когда мы жили втроем — я, отец и бабушка, — у нас было очень мало денег.

Я имела склонность пропивать стипендию, а отец — зарплату.

Поэтому питались мы в основном на бабушкину пенсию и ели то, что бабушка готовила.

Она очень часто варила суп с куриными шеями. Это была очень медленная еда, так как шеи приходилось аккуратно разбирать, по позвоночку, и вытягивать из них белую трубку — горло, что ли?

И однажды отец сказал:

— Мама, я не могу. Пожалуйста, не надо больше этих шей!

А бабушка ответила:

— Ну хорошо, ладно.

И на следующий день приготовила суп с куриными желудками. Их удобно есть, в них вообще нет костей. Бабушка называла их «пупки».

Суп с «пупками» был нашим с отцом любимым.

Собственно, это очень здорово — однажды попросить что-то и получить это — так легко и просто.

Если бы Бог был моей бабушкой, было бы здорово.

Но, к сожалению, это не так.

Я влюбилась. У меня, толстой, кривозубой и перхотноголовой, не было шансов на взаимность.

Он, разумеется, выбрал другую — изящную, голубоглазую феечку.

Все мы трое учились в одной группе.

Я наблюдала, как он за ней ухаживает, и страдала.

Она вроде как отвечала на его ухаживания.

Мне было нестерпимо любопытно, как далеко зашли их отношения. Как-то раз я постаралась с ней разговориться, до этого-то мы особенно не общались, только если парой слов по учебе перекидывались, ну там:

— Тебе учебник по старославу выдали?

— Выдали, но половины страниц не хватает.

или:

— А чем там «Одиссея» закончилась?

— Таки приплыл.

И вот я завела с ней беседу более продолжительную, то да се.

И она мне сказала:

— У меня Антон был в гостях на той неделе…

А я:

— Ну и как?

— Я его оладушками угощала…

— Ну и?

— Всего пять штучек съел.

— Пять? — У меня отвисла челюсть.

— Я-то сама всегда уминаю не меньше десятка, а тут тоже пришлось сдерживаться… — горестно протянула она.

— Да, — ответила я. — Я иной раз и больше десяти могу съесть…

— А хорошие какие оладушки! Поднялись славно! — продолжила она.

— Ну он-то ушел и ты хоть поела по-человечески?

— Конечно! Еле его выпроводила.

Ни у нее, ни у меня ничего с этим парнем не сложилось.

А с ней мы очень хорошо дружили. Оказалось, что она такая худенькая из-за метаболизма. А так нормальный человек, умеет оладьи есть.

Я сидела за столом и читала.

Книжку я удобно пристроила между тарелкой и сахарницей.

И старалась есть аккуратно, чтобы не забрызгать жиром страницы.

Мама сидела у мусорного ведра и чистила картошку.

— Мелкая… — пробурчала она. — Час тут провожусь, а съедим за два раза.

Я только пожала плечами.

— Чего ты все время читаешь? — продолжала мама.

— Это по учебе…

— Что по учебе? — Мама обернулась в мою сторону. Нож как-то угрожающе блеснул в ее руке. — Я тебя спрашиваю: чего ты все время читаешь? За столом читаешь, в туалете читаешь — жрешь и читаешь, срешь и читаешь! Конечно, если все читать и не думать о том, что ты сейчас делаешь, так и будешь толстеть! Посмотри на себя!

— Мама! — От резкого взмаха ложки на страницу все-таки попало несколько брызг.

— Вон какую морду наела! — Не унималась мама. — Я уже молчу про нижнюю часть туловища! Одежда на тебе трещит!

— Мама!

— Что «мама»? Откормила мама корову на свою голову!

Я вскочила из-за стола и, схватив книжку, бросилась вон из кухни.

— А не доела чего? — крикнула мне вслед мама.

— Сама доедай!

Так вот и оставались на страницах книг следы жирных капель и моих слез.

Пожалуй, я сама состою из жира и слез. Где-то пятьдесят на пятьдесят.

Фольклор не всегда прав. Знаете этот анекдот про хо… украинца, который если не съест, так понадкусывает? А я вот родом оттуда. Но это не про меня анекдот, ей-ей. Это про мою сестру.

Как-то раз заглядываю я в нижний ящик стола — а там — ну ничего ж себе! — рядком лежат шоколадки: «Марс», «Сникерс», «Баунти», «Натс», «Пикник»… В общем, ассортимент коммерческого ларька 90-х. И все — вскрыты! И от всех — невооруженным взглядом видно! — кусочек откушен.

Это что такое?

Зову сестру. Вот она, пришла. Волосы на прямой пробор расчесаны, и с обеих сторон — ряды разноцветных заколочек, плотно-плотно друг к другу пригнаны, по тогдашней школьной моде. Свитер шерстяной зелёный мамой связан, джинсы — добрые люди отдали, а полосатые разноцветные носочки — шик, шик! — на рынке куплены. Очки в розовой оправе. И взгляд сердитый.

— Откуда у тебя — это? — говорю я тоном, каким в сериалах родня выкатывает предъявы подростку, у которого нашли травку.

— Купила…

— А деньги откуда?

— Со сдачи скопила… — правдоподобный ответ.

Задаю самый главный, самый животрепещущий вопрос:

— А не поделилась почему?

— Это экспериме-е-ент…

— Чего?

— Я хотела понять, какая из них вкуснее…

— И? — только и смогла сказать я.

— Не поняла. Я только по разу от каждой откусила. А больше в меня не лезло. Они слишком сладкие. — Вид у нее был виновато-растерянный.

Надо было спасать эксперимент.

— А давай наоборот сделаем: ты сперва выберешь самую невкусную. И отдашь мне — я доем. Потом попробуешь оставшиеся — и опять выберешь самую невкусную… И так далее… Ну?

Но, откусив еще по разу от каждой шоколадки, сестра вновь зависла:

— Наверное, самая невкусная — вот эта, в ней изюм. Не люблю изюм. Хотя, может быть, вот эта еще хуже — на зубах вязнет, еле прожевала. И еще один претендент — вот эта, какие-то в ней странные опилки…

— Это кокос!

— Ну кокос… Хотя все-таки, наверно, изюм хуже… Не зна-а-аю…

— Ты просто делиться не хочешь! — стала сердиться я. — Жадина!

— Я просто не могу выбрать!

— Тогда ты тормоз!

— Нет, я не тормоз!

— Жадный тормоз!

— Нет!

— Тормознутая жадина!

— Нет! — сестра не на шутку разозлилась. — Я учёный! Я провожу эксперимент!

— Ну и проводи! А мне надоело! Я пойду чай пить! Тем более что мама халвы купила.

Я развернулась и ушла, а сестра так и осталась наедине с батареей шоколадных батончиков. Думаю, она так и не определилась, который из них вкуснее. Она потом так же и между мальчиками выбирала — в которого влюбиться. Влюбиться, конечно, безответно, как полагается в таком возрасте, и писать в дневнике разноцветными ручками: «Сегодня весь день прогуливалась по коридору второго этажа в надежде увидеть его…» Только каким цветом написать это «его»? Тоже ведь поди выбери!

А эксперименты сестра стала проводить уже в вузе. Она на химфаке училась.

В моем родном вузе в буфете стоял электрический самовар. Если кто экономил, можно было приходить со своей кружкой и набирать кипяточку. Я так и делала. И чай и сахар (два кусочка) с собой брала.

И бутерброд с колбасой.

Я добилась этого бутерброда в ходе яростных боев с бабушкой.

Бабушка мне упрямо навязывала бутерброд с салом.

Нет, я любила сало, даже очень. Но есть в университете бутерброд с салом, как будто я из деревни! Да что обо мне подумают! Поэтому я требовала бутерброда с колбасой.

— Ты бы еще кровянку мне дала! — оскорблялась я.

— Так ты же любишь кровянку! — недоумевала бабушка.

— Бабушка! Ну как ты не понимаешь! — ныла я. — Ну я сама колбасы куплю!

— Что ты, что ты… — причитала она. — Ладно, ладно… Я куплю тебе колбасы.

И бабушка покупала какую-то самую дешевую резиновую колбасу, но если ее класть на хлеб с маслом, то ничего, есть можно.

А потом я поступила в Петербургский университет и уехала из дому. У меня было очень мало денег, а кушать хотелось сильно. И постоянно.