Читаем Джига проволочных человечков онлайн бесплатно

Прекрасная незнакомка;

неприятности и их последствия;

нельзя жандармов.

Диджей врубил что-то бодрое, современное, рвано-ритмичное, и три десятка вассалов тут же пустились в лихой пляс. Из динамиков загрохотал шэдоу-панк, тяжёлые ботинки клабберов принялись отбивать дробь по бетонной глади клубного танцпола. Мягкий потолочный свет сменился чередой коротких разноцветных сполохов, от которых зарябило в глазах.

Горький хмыкнул и отвернулся к полупустой барной стойке.

Тусовщики перед сценой дёргались и подпрыгивали, усиленно подражая танцам, подсмотренным на медиаканалах. Чувством ритма, унаследованным от утеруса, обладал лишь один из десяти, отчего танцплощадка больше напоминала палату перевозбуждённых буйнопомешанных.

Сам Артём плясать не любил. И не умел. И даже не стремился научиться, находя необходимое успокоение в самой музыке, а вовсе не в диких коленцах и развязных подскоках.

А потому только поправил на шее массивные овальные наушники, из которых непрерывно тренькало — несмотря на шумовую завесу ночного клуба, до слуха Горького долетали сочные гитарные запилы урбан-блюза, официально устаревшего ещё лет двадцать назад.

Парень развернул высокий стул, машинально одёрнул на лоб капюшон чёрной толстовки. Взялся за пивной бокал, наклоняя и любуясь пузырьками.

На Горького, как и на всякую другую модель пиноккио, алкоголь в привычном понимании слова не действовал. Разве что перерабатывался в небольшое количество энергии, становясь весьма дорогостоящей заправкой. Однако, как говаривал дядя Рафик, «душа просила и даже настаивала». А потому Артём послушно размазывал по стеклу пену креплёного напитка; пытался если не распробовать, то хотя бы вообразить его подлинный запах и вкус.

Покачивая узкий бокал, он раскрыл свободную ладонь и уставился на её гладкую кожу.

На едва заметное рифление персональных дактилопечатей на кончиках пальцев, на рабочие потёртости и ссадины, у обычных людей считающиеся мозолями. Усмехнулся сам себе, приподнял пиво и рассмотрел на просвет.

За тёмно-янтарной жидкостью продолжали взрываться сверхновые, наполняя «Штопор» вспышками красного, жёлтого и перламутрового. Бармен, жест Горького истолковавший приветствием, улыбнулся с дальнего края стойки и вскинул руку в ответном салюте.

Толпа на танцполе продолжала бесноваться.

Артём продолжал с горечью размышлять, что вассалы, увы, пугаются одиночества отнюдь не меньше своих пращуров, обретая избавление издревле распространённым способом: в оргиях и безудержном веселье…

— Горький, свят-свят!

На соседний справа барный стул взгромоздился мужчина. Лет сорока, тёмные волосы ёжиком. В клетчатой рубахе и неброском практичном комбинезоне á la «колорадский фермер», поверх которого так и просилась форменная строительная куртка.

— Как житуха, старичок?

— Здоро́в, Платоха! — кивнул Артём, неловко изгибаясь и пожимая протянутую ладонь — такую же безликую и гладкую, но крепкую и более широкую. Покосился на бутылку с питательным коктейлем в другой руке Платона, дёрнул вечно-щетинистым подбородком: — Отужинать заскочил?

— Вродь того, — буркнул тот, присасываясь к горлышку. Ополовинил, утёр губы краем рукава, рыгнул и поставил бутылку перед собой. — Здесь ночью на жратву скидки добрые, а я сейчас в режиме подсоса.

Его можно было понять. Несмотря на предписания надзирателей получать питательную массу по месту проживания, многие вассалы упорно не желали избавляться от фантомно-атавистической привычки вкушать пищу в общественных местах и среди себе подобных.

— Сам-то как? — лениво протянул Платон. — Всё на штамповке карлачишь, свят-свят?

— Ага, карлачу. — Горький едва заметно качнул головой.

— Не страшно среди бездушных буратин?

— Тебя послушать, так ни в морг, ни в роддом работать не пойдёшь… — Артём приподнял острое плечо, отчего гитарные переборы в наушниках стали чуть звонче. — Бывают и похуже ремёсла. Сам-то как? Всё канавы копаешь?

— Не совсем… — Платон сделал ещё один глоток питательной смеси, вновь испачкав угол рта белым. — В бетонщики перешёл, старичок. Рычаги те же, хлопот меньше, а платить обещают очень даже прилично…

Знакомый вассал продолжил рассказывать Горькому про новую работу, строя гримасы и активно жестикулируя. Но со следующей секунды его слова стали для Артёма бессмысленной пеной звуков. Потому что в шумный, не самый чистый и благополучный «Штопор» вдруг вошла девушка, которой здесь находиться определённо не полагалось…

Невысокая, фигуристая, она была сложена так славно, что у Горького спутались мысли.

Шёлковый платок пытался спрятать прямые золотистые волосы, но не справлялся с их длинными, до лопаток, густыми прядями. Большие голубые глаза взирали на посетителей клуба с интересом и лёгкой опаской; узкие пальцы сжимали сумочку так, будто ту намеревались вот-вот выхватить.

Одета посетительница была в джинсы и обтягивающую полосатую кофту, на ногах белели модные кроссовки. Ни перстней, ни серёг девушка не носила, обручальное кольцо тоже отсутствовало, а единственным украшением были наручные часики и тонкий браслет под ними.

Поражённый, Артём смотрел на неё, удивляясь и восхищаясь одновременно.

Психологи сломали сотни копий, пытаясь выяснить, что именно чувствуют вассалы при симпатии к условному сородичу или человеку. Чаще всего сходились на проявлениях отцовского или материнского инстинктов, заведомо подавленных у главы тейпа. Но сейчас Горькому стало откровенно наплевать на умозаключения учёных мужей — он просто любовался девушкой, почти не слушая собеседника.

— … так вот, секи по новому «Семицветику»: Сухарь достал несколько пробных доз.

Оказалось, бывший экскаваторщик уже сменил тему, теперь делясь новостями про очередной сорт аудио-визуального наркотика для таких, как они с Артёмом.

— За пару минут уносит так, что крышу три часа найти не можешь, свят-свят… И сюзерен, кстати, в отличие от прежних модификаций, едва ли почувствует, так что за своего Илью можешь быть спо… Ты вообще здесь, старичок?

— Что? — Горький вздрогнул, с неохотой переключая внимание. — А, Платоха, конечно слушаю. Но ты же знаешь, что по наркоте не торчу. И Игнатьев тут совсем ни при чём…

— Зря ты так, Артемка, — тот недовольно покривился. — Чем бабло на бухло переводить, лучше бы попробовал один раз. Реально же релакс, выдохнуть помогает…

И вдруг перехватил взгляд угрюмого парня в толстовке — девушка прошла через клуб, определённо высматривая кого-то, и уселась за одним из дальних столиков. Платон нахмурился, делая очередной глоток густой белой жидкости.

— Знакомая, что ли? — с лёгкой насмешкой поинтересовался он.

— Нет, — просто ответил Артём, опуская голову и пряча глаза под краем широкого капюшона. И зачем-то соврал: — Показалось…

Отвернувшись к стойке, снова взялся за полупустой бокал.

Но вдруг боковым зрением заметил, что в центральный холл «Штопора» прошли ещё двое посетителей. Продолжая кивать Платону, Горький неосознанно устроился так, чтобы видеть парочку. Потому что вдруг насторожился. Походка, взгляды, одежда и манеры новых гостей — определённо не клабберов, — вызвали у Артёма приступ необъяснимой тревоги. Отчего-то связанный с русоволосой девушкой.

К той, тем временем, подошла официантка. Выслушала, убрала не пригодившийся планшет и отправилась к стойке, явно недовольная заказом. Уже через несколько секунд вернулась, ставя перед голубоглазой одинокий стакан воды со льдом.

Сделав крохотный глоток, девушка продолжила осматриваться, выискивая кого-то среди сидящих за столами и пляшущих поодаль. Короткие ногти без маникюра нервно барабанили по исцарапанной столешнице. На красивых губах блуждала рассеянная улыбка, отчего на щеках появлялись ямочки, выдававшие смешливую и жизнерадостную натуру.

Эта открытость девчонки… если не сказать — лёгкая наивность… в сочетании с двумя плечистыми, что устроились за её спиной… она заставила Горького ещё острее ощутить подспудную тревожность происходящего.

Безусловно, посетительница пользовалась интересом мужчин. Причём как обычных людей, так и вассалов — даже сейчас к ней были прикованы взгляды десятков глаз. Но то, как на златовласку смотрели эти двое, было странным.

Настораживающим.

Недобрым.

Оба уселись в самом тёмном углу клуба, жестом отогнав официантку ещё до того, как та успела приблизиться к столику. Фыркнув, девица показала парочке неприличный жест и ретировалась. А мужчины тут же застыли двумя сфинксами.

В главном зале становилось всё более дымно. Курили несколько настоящих , заглянувших в «Штопор» по делам или приглашению; подчиняясь настройкам личности, им вхолостую подражали десятка полтора вассалов.

Девчонка продолжала попивать воду.

Артём покосился на часы над баром — 22:58. По всему выходило, что объект его невольного внимания кого-то ждёт. Кого-то, назначившего ей встречу в одном из самых затрапезных и мутных вассальных баров всего Энска…

Глотнув крепкого пива, парень невпопад кивнул Платону, продолжавшему рассказ о тягостях работы бетонщиком. И в обычное-то время замкнутый и нелюдимый, сейчас Горький как никогда жалел, что его донимают досужими разговорами. Но отмахнуться от старого приятеля не мог, а потому лишь хмыкал и не выпускал сфинксоподобную парочку из виду.

Повествование переключилось на младшего брата Платона — аутичного пацанёнка с фантастическими склонностями к изучению иностранных языков и многоступенчатым математическим вычислениям в уме.

Покачивая опустевшей бутылкой из-под ужина, знакомый Артёма сетовал, что мальчишку вновь уволили с работы за очередной припадок, и теперь тейп вынужден вернуться на государственное пособие. Временно, разумеется, и в ограниченной форме, чтобы совсем уж не позориться, но…

Горький продолжал бурчать и кивать, подчас совершенно не к месту; и всё это время изучал девушку. Та, в свою очередь — тонкие старомодные часики на левом запястье чуть выше изящного витого браслета. В котором искушённый глаз мог распознать универсальный коннектор ко всем существующим компьютерным разъёмам.

Сделав глоток пенной жидкости, ни вкуса, ни настоящего запаха которой, к сожалению, почти не ощущал, Артём вдруг осознал, что насторожило его сильнее прочего.

Несмотря на прохладу сибирского июня, оба увлечённых русовлаской плечистых были одеты не в лёгкие ветровки, а довольно плотные спортивные пиджаки. Украшенные по швам мерцающими декоративными лентами. В которых, к слову, без труда узнавалась экранирующая от жандармских сканеров сетка.

Музыка сменилась на психо-лаунж.

Танцпол почти опустел, и лишь несколько пар подражателей остались кружиться в подобии медленного танца. Часы над барменом сообщали Горькому, что vis-à-vis улыбчивой красавицы опаздывает на четверть часа.

— Может, шары катанем? — Донёсся до сознания Артёма вопрос Платона. — По червонцу за лузу. Что скажешь, старичок?

— Шары? — задумчиво переспросил парень, покосившись в угол «Штопора», где зеленело бильярдное сукно. — Нет, Платоха. Спасибо, но давай в другой раз…

Он снова обернулся к столикам, да тут же и обмер — за это короткое мгновение девчонка успела не только рассчитаться за газировку, но и направиться к выходу. По сторонам не смотрела, уткнувшись в экран комми и шустро набирая сообщение. А за ней, заставив суррогатное сердце Горького заколотиться чуть быстрее, поднималась на ноги парочка в экранируемых фитноблейзерах.

— Знаешь, Платоха, — пробормотал Горький, ещё не до конца уверенный, что поступает верно, — я, пожалуй, пойду… Завтра на смену… Утром к мозгоправу ещё в обяз… Да и утомила меня музыка местная…

— Музыка, говоришь? — тот понимающе хмыкнул, но развивать тему не стал. — Ну, давай, старичок, тогда покедова. Береги себя, свят-свят. Увидимся!

— Конечно, — рассеянно покивал Артём, и бросил на стойку несколько мятых купюр.

Провёл пальцем по сенсорному браслету проигрывателя, выключая любимую музыку. Наклонился, вынимая из-под стула неразлучный рюкзак с выцветшим логотипом «Железных Парусов» — головой бородатого флибустьера в огромной треуголке, под которой перекрещивались две электрогитары; стащил с шеи массивные наушники и спрятал в центральном отделении; набросил на спину, подтянул лямки.

— Родным привет!

И направился к выходу, за занавесом которого только что исчезли двое подозрительных мужчин. Он не знал, что собирается делать. Равно как не знал, на что настроены незнакомцы. Но ни на секунду не верил, что происходящее можно объяснить простым совпадением.

Миновал закрытый гардероб клуба, протолкнулся через стайку фриков, торчащих в дверях. Поднялся по бетонной лестнице и окунулся в летнюю ночь — прохладную и ветреную.

Улица была темна, лишь расползалось полукругом пятно света от вывески «Штопора». Возле припаркованных машин вертелась молодёжь, хлопали отлетающие пивные крышки, нёсся женский смех и музыка из автомобильных динамиков.

В мусорном контейнере у входа, воцарившись на горе пустых бутылок, сигаретных пачек и прочего хлама, лежала повядшая красная роза. Настоящая, крупная, стоившая немалых денег — нестерпимо-острый символ отвергнутой любви из числа тех, что способны приметить лишь такие мечтатели, как Горький…

Затравленно оглядевшись, тот вдруг с ужасом осознал, что не видит светловолосую. И мордоворотов, за ней последовавших, тоже не видит. Но уже через мгновение обнаружил одного из них — расстегнув пиджак, мужчина утекал в подворотню справа.

Вздёрнув молнию толстовки до подбородка, Артём двинулся следом.

Мысли путались, руки непроизвольно нырнули в оттянутые карманы. В одном пальцы нащупали скрученную в кольцо «Паутинку» — небольшой, вдвое меньше пинг-понгового, металлокерамический шарик на длинной прочной струне.

За всё время владения кистенём Горькому лишь раз доводилось пускать оружие в ход. Да и то не воспользовавшись, а только припугнув шайку бритоголовых Серпов, решивших поглумиться над ребёнком-вассалом. Раздумывая, сумеет ли сейчас, он машинально просунул кисть в петлю-темляк, и незаметно для себя прикусил губу.

Он очень не хотел снова подводить Илью. И привлекать внимание жандармов тоже не хотел: ни уголовки, ни сегрегаторов. Но и оставить девчонку, с которой не всё было ладно, он тоже права не имел.

Покинув яркое световое пятно, Горький свернул в переулок и окунулся в полумрак, тускло освещённый из-за спины далёким уличным фонарём.

Все трое были здесь.

Девушка прижалась спиной к пыльной бетонной стене и, словно щит, выставила перед собой дамскую сумочку. Щёки её раскраснелись, делая ещё привлекательнее. Она что-то шептала, от страха лишившись возможности кричать.