Читаем Дыхание судьбы онлайн бесплатно

Муранское стекло — одна из визитных карточек Венеции. Красота прозрачного материала, внутри которого переливаются все цвета радуги, завораживает, как будто в нем застыла прекрасная, нежная итальянская музыка. Стеклоделие как организованный промысел зародилось в Венеции еще в XIII веке. Первоначально все мастерские находились на территории города, но концу столетия количество стекольных фабрик, на которых часто возникали пожары, выросло настолько, что стало угрожать существованию самой Венеции. Тогда в 1291 г. городские власти приняли решение о выносе стекольного производства на группу островов в Венецианском заливе, объединенных в остров Мурано. Он и стал идеальным местом для производства стекла — с точки зрения контроля над мастерами и сохранения профессиональной тайны.

Речь не случайно зашла об этом ремесле, потому что главная героиня романа Терезы Ревэй «Дыхание судьбы» Ливия Гранди родилась в семье потомственных мастеров-стеклодувов с острова Мурано, чье генеалогическое древо ведет свою историю еще с конца XV века. Беззаботное детство Ливии проходило в фамильном доме, в играх и наблюдениях за работой отца и дедушки. Казалось, ничто не предвещало беды, но лишь до того дня, когда сообщили о гибели ее родителей. В одно мгновение мир рухнул.

Девочка замолчала на долгие годы. Ни родственники, ни доктора не могли справиться с неожиданным недугом. Пытаясь хоть как-то отвлечь внучку, дедушка Алвизе Гранди брал ее с собой в мастерские, где в отблесках пламени из рук мастера рождались шедевры. День за днем, год за годом Ливия впитывала многовековые знания, постигая мастерство стеклодувов, и даже не подозревала, что именно ей суждено стать хранительницей тайны Дома Гранди.

Множество испытаний выпало на долю двадцатилетней девушки. Пережив сложные годы Второй мировой войны и едва не лишившись фамильного имения и мастерских, невзирая на коварство и предательство конкурентов, Ливия решила возродить семейное ремесло, прославившее некогда их род.

Удастся ли ей заслужить благосклонность судьбы и осуществить мечту своей жизни? Или препятствия и невзгоды сломают гордую наследницу знаменитого Дома Феникса? Ответы на эти вопросы вы найдете на страницах романа.

Тереза Ревэй на сегодняшний день входит в число лучших авторов исторических романов. Из-под ее пера вышли такие популярные произведения, как «Твоя К.», «Жду. Люблю. Целую», «Время расставания». А представленный вашему вниманию роман «Дыхание судьбы» в 2006 году сделал писательницу лауреатом литературной премии Deux-Magots.Произведение было благодарно принято не только французской читательской аудиторией: вскоре его перевели на немецкий и итальянский языки.

Будучи по образованию филологом и переводчиком, Тереза Ревэй снова и снова создает романы удивительной художественной ценности. А благодаря ее постоянному сотрудничеству с историками, профессионалами мира искусств и законодателями мод они наполняются удивительными подробностями, которые придают достоверность описываемым событиям. Подобно венецианским мастерам, рождающим шедевры из стекла, писательница создает литературные жемчужины, даря незабываемые впечатления своим читателям.

Приятного чтения!

«Как их узнать — вот в чем вопрос», — подумала Ливия, злясь на самонадеянный тон афоризма. Какие могут быть слабости у надменного, самоуверенного, скрытного молодого человека двадцати шести лет от роду, никогда не признающего своего поражения, завистливого, вспыльчивого… и к тому же героя войны, которым восторгаются все женщины?

Злорадно перебирая в уме недостатки брата, Ливия незаметно добралась до конечного пункта своего путешествия. Она остановилась перед витриной магазина и постаралась выкинуть мысли о Флавио из головы. Ей следовало взять себя в руки: старик Горци всегда был хитрецом, а в последние годы, в связи с ухудшением дел, стал еще более подозрительным. Тщательно перевязанный бечевкой сверток, который она держала в руках, вдруг показался ей тяжелым.

За пыльными стеклами угадывались очертания разнообразной стеклянной посуды: графинов, ваз и бокалов, выстроившихся в ряд на полках. Люстры на потолке переливались в лучах света. Война закончилась, но дух печальной нищеты продолжал витать над городом.

Ливия одернула старенькую куртку, убедилась, что заплатка на рукаве не очень заметна, и толкнула дверь. Над головой раздался звон колокольчика. Тут же перед ней, словно джинн из бутылки, возник горбоносый старик с бледным лицом. Девушка вздрогнула от неожиданности: Горци всегда удавалось застать ее врасплох.

— А, это ты! — проворчал он, и его взгляд, на секунду озарившийся надеждой на приход долгожданного покупателя, вновь стал привычно угрюмым.

— Buongiorno[1], синьор Горци, как вы себя чувствуете в этот погожий денек? — поприветствовала она старика с наигранно веселым видом.

Он еще больше насупился, затем указал рукой на пустой прилавок:

— Избавь меня от своих любезностей. Утро и без того выдалось тяжелым. Давай-ка лучше посмотрим, что ты сегодня принесла.

Ливия осторожно положила сверток на стол и дрожащими пальцами начала неловко развязывать бечевку. Она ощущала на своей спине внимательный взгляд торговца, понимая, что он чувствует ее нервозность, тогда как ей больше всего на свете хотелось лишить его этого удовольствия. «Возьми себя в руки, идиотка!» — разозлилась она на себя, разворачивая грубую оберточную бумагу.

Девушка приподняла крышку коробки и вытащила несколько пожелтевших листков газеты «Голос Мурано [2]», предохранявших содержимое коробки. Теперь, словно по волшебству, ее движения становились все более размеренными. Подобно тому, как разжимается кулак, она почувствовала, что ее постепенно наполняет ощущение ясной безмятежности, похожее на теплую волну, на сбывшуюся надежду, дарующую абсолютное спокойствие. Лицо ее разгладилось, взгляд утратил жесткость. На миг она забыла о вечно брюзжащем торговце, которому не удалось обеспечить себе безбедную старость, и о его магазине, заваленном разнокалиберной стеклянной посудой и находящемся во власти шквалистого ветра «бора», часто посещающего Адриатику. В этот момент для Ливии Гранди утратило значение все, кроме трех бокалов, изготовленных ее дедом и отличавшихся хрустальной радужной игрой света и изящными ножками с украшениями в виде феникса, морского змея и сирены, которые венчали полупрозрачные чаши.

Когда она взяла один из бокалов, ее руки уже не дрожали. Из робкой девушки, опасающейся нападок изворотливого торговца, стремящегося смутить ее, чтобы купить за бесценок изделия ее деда, она превратилась в потомка династии Гранди, генеалогическое древо которой уходило корнями в конец пятнадцатого века, а точнее — в 1482 год, когда Джованни Гранди впервые разжег печи в своей стекольной мастерской на острове Мурано и принялся экспериментировать с огнем, светом и cristallo [3], — одним словом, состязаться с самим Богом.

Ливия выставила бокалы на прилавок на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга и принялась спокойно любоваться ими, нисколько не сомневаясь в их красоте и непреходящей ценности. Ее дедушка относился к тем мастерам-стеклодувам, чьи имена воскрешали в памяти аристократизм искусства и ремесла. В свои двадцать лет она была твердо уверена в одном, и эта уверенность составляла основу ее существования: работая в поте лица в отблесках печи, с воспаленными от пламени глазами, мастера Гранди никогда не предадут волшебное таинство создания хрустального стекла.

Тень пробежала по ее лицу. В последнее время дедушка не вставал с постели, печь работала вполсилы, работа грозила совсем остановиться… Многие стеклоделы и вовсе были вынуждены закрыть свои мастерские на время военных действий. А этот наглец Флавио делает недвусмысленные намеки о продаже… Продать! Да как он смеет?!

Волна гнева подступила к горлу, и она сжала кулаки. Нет, продать мастерские Гранди можно будет только через ее труп! Перед глазами возник фамильный герб, выгравированный на камне над входной дверью, — изображение Феникса, этой мифической птицы, возрождавшейся из пепла, подобно тому, как великие творения Гранди появлялись на свет из смеси обычного песка, соды и извести.

— И что мне прикажешь с этим делать? — процедил сквозь зубы Горци.

Ливия перевела взгляд на торговца, который наблюдал за ней с ехидной усмешкой. Он поправил пенсне, чтобы получше рассмотреть один из бокалов.

— Не могу сказать ничего плохого о замечательной работе достойнейшего Алвизе, но, положа руку на сердце, разве твой дед не понимает, что в наше время никому не интересна такая… такая… — Он поднял глаза к потолку в поисках подходящего определения —…безвкусная отделка?

— Безвкусная отделка? — переспросила Ливия. Похоже, Горци совсем потерял рассудок.

— Ненужные завитки, избыток украшений, легкие дефекты плохо сформированного ребра… Композиции не хватает строгости… Слишком манерно, — вынес он приговор, прищелкивая языком. — Мне не найти на них покупателей, — заключил старик, легонько двигая бокал в сторону Ливии.

Это была нелепая отговорка, поскольку покупателей в городе не было совсем, но все венецианцы, достойные этого имени, прекрасно понимали, что максимум через месяц, а то и через пару недель туристы снова хлынут в город. Венеция влекла к себе неудержимо, это была общеизвестная истина, очевидная и несомненная. Жители Светлейшей [4]воспринимали это даже без гордости, а с некой снисходительной любезностью, граничащей с пренебрежением. Как можно было сомневаться в ее соблазнительной власти, тогда как уже в тринадцатом веке существовали специальные службы, следившие за чистотой и должным уровнем комфорта постоялых дворов?

Горци заложил большие пальцы в карманы жилета, обнажив золотую цепь от часов. Он замер в ожидании отпора, прищурив глаза, что делало его похожим на восточного торговца. Венецианец — это прежде всего коммерсант, знающий цену вещам, тем более эфемерным, а всякая иллюзия имеет свою цену. И никто не знает об этом лучше людей, родившихся в городе теней и водяных отблесков, городе, похожем на мираж, дрожащий в опаловом свечении, с царапинами белых гребней истрийского [5]камня, острых как лезвие ножа.

Ливия знала этих торговцев столько же, сколько помнила себя. Порой ей казалось, что она встречала их еще до своего рождения. С ними было связано одно из ее первых воспоминаний. Она снова увидела себя в «деревянной» гостиной дома в Мурано, сидящей на диване, обитом красным шелковым бархатом, с конфетой за щекой, в ожидании, когда отец закончит оживленную беседу с троими мужчинами. Ей жарко. Когда она поднимает ногу, бархат прилипает к ее голой коже. Отец пообещал покатать ее на лодке в лагуне, и ей не терпится почувствовать дуновение свежего ветра, развевающего волосы и ласкающего лицо. Но покупатели продолжают разговор, а граненые рюмки с граппой [6]переливаются на солнце. Она не смеет вмешиваться, потому что это очень важные господа, и отец никогда не нарушает правил этикета. Карамель, которую она перекатывает во рту, медленно тает.

Некоторые из них приезжали издалека, как тот француз с круглым животом, втиснутый в костюм-тройку, в соломенной шляпе, надвинутой на глаза, который никогда не забывал ей что-нибудь привезти: ленту для волос, агатовый шарик и даже прелестное ручное зеркальце, украшенное ее инициалами — подарок на пятилетие. Мать сразу же отобрала его, сказав, что неаккуратная Ливия может разбить зеркало. И тогда их семейство целых семь лет преследовали бы несчастья. Поэтому девочка имела право любоваться собой в этом зеркале только в присутствии матери. Ливии очень нравился месье Нажель с этими его светлыми усами, которые так смешно щекотали ей щеку при поцелуе. Когда жара становилась невыносимой, он доставал из кармана носовой платок, надушенный одеколоном, и промокал им лоб. Из всех важных персон, проходивших через мастерские Гранди, она, несомненно, выделяла его, он был ее любимчиком.

Ей было привычно слышать, как отец принимает заказы, выслушивает пожелания клиентов и исполняет их по мере возможности, — хотя стеклоделу по душе как раз невозможное, — со стойкой любезностью. Ее восхищало самообладание отца, он никогда не выходил из себя, хотя было прекрасно видно, что он тщательно следит за своей речью. Мать вряд ли так смогла бы, ей просто не хватило бы терпения.

У матери были тяжелые веки и светлая шевелюра, не поддававшаяся никакой укладке. Бьянка Мария Гранди, дочь венецианского аристократа, по любви вышла замуж за мастера-стеклодела из Мурано. Такие союзы были возможны только благодаря тому, что каста стеклодувов издавна пользовалась всеобщим уважением; если бы речь шла о любом другом ремесле, этот брак вызвал бы бурю негодования. Для матери были характерны резкие переходы от буйных приступов гнева к не менее бурной демонстрации нежности, которые в итоге всех изматывали. Ее отличали походка танцовщицы и грудной смех, заставлявший окружающих трепетать. Ливия никогда себе не признавалась, что немного побаивалась своей матери.

Совсем другой страх, несравнимый ни с чем, она познала накануне своего двенадцатилетия, когда в лучах заходящего солнца, нежно согревающих камни набережной деи Ветраи, сидела на берегу канала, свесив ноги. За ней пришел дедушка. Он опустился рядом, и это было настолько неожиданно, что шокировало. Сердце вдруг забилось сильнее. Откуда берутся такие предчувствия, когда от ужаса перехватывает дыхание, тогда как все вокруг остается спокойным: лодка плывет по течению со сложенными на носу ящиками с сардинами, чешуя которых переливается на солнце, мать отчитывает провинившегося ребенка и треплет его за ухо, а в прозрачном вечернем воздухе раздается звон колоколов Сан-Пьетро?

Когда он взял ее за руку, она почувствовала твердые мозоли на кончиках его пальцев — результат ежедневных ожогов. Лицо его было бледным, застывшим и напоминало карнавальную маску. Ливия разрывалась между желанием попросить его молчать, поскольку понимала, что мир вот-вот рухнет, и стремлением поскорее покончить с этой невыносимой тревогой. Сдавленным голосом он принялся рассказывать о несчастном случае, о разбившейся лодке… Тогда она с трудом осознавала, что происходит. Даже теперь, по прошествии стольких лет, она плохо помнила, каким образом, все еще держа за руку дедушку, очутилась перед фамильным склепом, в тени кипарисов острова Сан-Микеле [7], где стояли гробы ее родителей.

Ливия оперлась ладонями на прилавок.