Читаем Дыхание онлайн бесплатно

Роман впервые был опубликован под названием «Нефельхейм» летом 1999 года в журнале «Южный Север».

По словам автора, работа над книгой проходила в четыре этапа. На первом был написан собственно текст в его нынешнем виде. На втором автор занялся различными усовершенствованиями, на третьем решил испортить и уничтожить текст, а на четвертом вернулся к исходному варианту. Круг замкнулся, работа была завершена. Публикация черновиков в журнале относится ко второму этапу, публикации в литературных ресурсах Бодинета — к третьему. Всевозможные «неизвестные версии» романа, о которых мне приходилось слышать, являются фальшивкой. Нет ничего странного в том, что идеологический отдел Конфедерации не сидел сложа руки.

Нынешнее местонахождение Навъярова неизвестно. Одни говорят, что он уехал в Индию, другие — что он живет в Париже (инкогнито), третьи уверяют, что видели его могилу в одной из деревень близ города Закутска. Мне доводилось слышать о разгроме (?) еретической секты, укрывшейся в одном из саянских монастырей; в этой истории мелькнуло имя Навъярова. Вообще, Навъяров снискал невероятную массу слухов, что неудивительно в эпоху истеричного PR, заменившего мышление и общение в разлагающемся мире Параэкхарта. Вся достоверная информация о нем засекречена или отсуствует. Виталий Рогге, давний приятель Навъярова (ныне находящийся в международном розыске за антифашистскую пропаганду и подстрекательство к объединению мировых религий) передал мне письмо, где сообщает, что возведение новых монастырей во Внутренней Монголии не обошлись без его, Навъярова, посильного участия. В последних воззваниях ересиархов я чувствую его стиль, на сей раз лишенный сумбурности.

Критика, обрушившаяся на текст, ничем не помогла автору и ни в чем ему не помешала. К счастью, несмотря на противодействие Конфедерации, российский читатель имеет возможность знакомиться с современными книгами, авторы которых стремятся к осознанию и передаче Истины, пусть даже форма изложения находится в стадии творческого роста и порой встречается непотребная агрессия. Негативный опыт, несомненно, уйдет со временем, а форма передачи будет видоизменяться. Нужно признать, что любая форма в приложении к Истине приобретает анекдотическое свойство, чем, вероятно, и обусловлен способ передачи, примененный Иисусом, авторами буддийских произведений и Упанишад.

Навъяров полагал, что литературе предстоит эра поисков для выражения темы недвойственности, которая лежит в основе всего сущего, но сформулировать которую в принципе невозможно. Это спасение и для мира в целом, и в частности для литературы, поскольку все существующие доктрины, включая в первую очередь религиозные, находятся в стадии глубочайшего кризиса, если не сказать вырождения. Потому (добавлял Навъяров) не будет слишком оскорбительным признаться, что многие эпизоды книги написаны под влиянием интеллектуальных, эстетических и прочих феноменов, проще говоря, в состоянии омраченного ума, привязанного к объектам внимания и в том числе к литературе. Тем не менее это состояние сходно с грозовым небом за несколько секунд до вспышки молнии. Говоря точнее, это картина чистого неба, которому кажется, что оно закрыто тучами. В общем, это книга о поиске выхода из трех сосен, или о выходе из тени мирового ясеня Иггдрасиль, или дерева джамбу, бодха или nyagrodha; уточнения в этом вопросе автор оставил специалистам по ботанике.

В целом метод, используемый в данной работе, можно обозначить как sublimatio de profundis (подъем, возвышение из пропасти), с тем уточнением, что путь из пропасти ведет только в другую пропасть, если, конечно, не придавать слову «пропасть» положительный или отрицательный смысл.

Текст может показаться довольно мрачным (я уже слышал обозначения «новая русская готика», «drug-реализм» и «хроники зеленого змия», но все они относятся скорее к феноменам сознания изобретателей сих обозначений). Нельзя забывать, что действие романа происходит в российской провинции в последний год второго тысячелетия, и прибавлять ему жизнерадостных оттенков было бы по крайней мере неадекватно. Желая счастья каждому живому существу, автор принес извинения за резкость некоторых высказываний и выразил надежду, что никто не останется в обиде.

Пустая чугунная чаша фонтана ловит крики птиц. Вокруг — ранняя зелень веток, отдаленный городской шум.

Закутск, второе или третье мая, полдень. Я сижу на скамейке в сквере, наблюдая столицу Восточной Сибири после зимы. Солнечное тепло струится по венам. Я радуюсь ему словно степняк воде.

Это Туле. Не Крайняя[2], но скорее Срединная. Греки о такой не подозревали, но общее местоположение указали точно: Киммерия.

Я нахожусь на восточной окраине Туле и в центре этой окраины. Местные ученые утверждают, что Закутск расположен в середине планеты, чем явно выдают свою августиновскую школу. В самом деле, центр Закутска повсеместен, а окраина неуловима.

Город осеняет инерция облаков. Со стороны реки доносится запах мокрого песка. Центр сквера с ритмичной неспешностью пересекают прохожие.

Осторожные закутяне трезвы и потому еще осторожнее.

Их походка выдает любовь к балансу. Сегодня они не желают сорваться в хаос и мрак. В их карманах — металлические деньги, таблетки, семечки и презервативы. Их одежда добротна. Под одеждой и на тысячи верст вокруг — смерть.

Я тоже одет в добротный, пусть изрядно поношенный костюм. В моих карманах, наверное, те же предметы, но я давно не заглядывал в карманы. Лениво вьется дым сигареты. Я дышу тонким запахом пепла. И тем не менее, я все еще жив… Что, впрочем, не удивляет — может быть, потому, что все началось очень давно.

Меня зовут Олег Навъяров, через твердый знак. В конце 20-х годов XX века моих предков сослали с левого берега Дона в Западную Сибирь. Я продолжил почин и забрался в Восточную. Думаю, мой сын дотянет до Владивостока, что тоже не предел. Это в крови, и я не уверен, что в глубине души мой дед не радовался ссылке.

Мне 32. 1D-basis — род Одина[3], 2D-basis — каста волхвов-поэтов, дважды женат, дважды разведен, 3D-basis — Черный Лебедь[4]. 2D-бесперспективен. Уже не замечаю ни одного бедного. Деньги приобрели абстрактное значение, будто сон, увиденный прошлой зимой, или сон, пересказанный уснувшему психоаналитику. Знакомцы встречают меня с удовлетворенными улыбками. За редкими исключениями, они давно стали владельцами фирм и пересели в управленчесие кресла. Они хотят вырваться из этого мира будто ракета и впиться в блаженную высь, но в качестве топлива выбрали деньги. Не дай вам Бог попасть под их обломки. Взлетая, они духовны как Иисус. Упав, превращаются в пылающих зомби. С меня довольно разочарований, особенно чужих.

Что еще?.. Курю по пачке сигарет в день, гастрономические и сексуальные пристрастия неоригинальны. Есть любимая женщина, куча знакомых и ни одного человека, на которого можно понадеяться.

Вокруг шумит супермаркет. Сплошная болтовня о свободе и ни одного свободного — только мясо в брикетах, присыпанное тальком. Блуждая по долгим рядам гастрономов, я ощущаю запах крови и слышу плотный шум, и мне кажется, что это мое тело и мне совершенно нечем ощущать. Появилась необъяснимая уверенность, как будто вынули воздух со всем содержимым, со всеми реками и пловцами, и попадая в эту пропасть становишься разреженным, прежде чем раствориться в ней. Мистики в этом нет. Да и пропасти, наверное, тоже, ведь я до сих пор не знаю, кто я такой.

Увы: древняя система утонула в визуально-психическом шабаше. Представляясь, я теперь вынужден пояснять, что скандинавский 1D-basis не делает меня варягом.

Все только имя, но самое интересное, что пояснять приходится космополитам. Для них существуют только две национальности: космполиты и все остальные.

Патриоты наоборот. Ядовитая масса обступает со всех сторон. Даже поговорить, в сущности, не о чем. Беседы с умными людьми похожи как одна: зэк беседовал с начальником. Начальник подтвердил, что тюрьма существует и, вдохнув чистого воздуха, зэк успокоенно прилег на идею нар. Всем нужны печати и росписи на фирменном бланке. В глубине души никто не верит в мир. Недавно я бросил привычку смотреться в зеркало, в том числе перед выходом на работу. Бреюсь наощупь.

Чтобы ощутить себя, а не продукт или чье-то суждение, я пишу. Лучше всего на бумаге: своего компа нет, а тыканье в клавиши на работе неизбежно связано с идиотским напряжением, которое звенит в воздухе точно оса. Все сделано так, чтобы нельзя было собраться с мыслями. Много раз я пробовал завязать с письмом, но проблемы не исчезли. Напротив: я сам стал проблемой.

Она снедает изнутри. Каждая губка когда-нибудь выплеснет все, что в нее закачали. Сейчас пишу как йог: не берусь за ручку, пока боль не станет адской.

Видимо, придется часто вспоминать о прошлом. Прошлое — перед глазами. Я вернулся к исходной точке. Это базис, упадхи, как говорили индийцы. Но мои знакомые не любят индийцев, потому что те изобрели санскрит, буддизм, сложную мифологию и все понимали правильно. Моим близким и друзьям некогда учиться.

No time. И вообще они живут на другой ментальной волне. Я неплохо понимаю их, но покинув очередь за новым мерседесом, я не горжусь собой и ни о чем не жалею. «Ты не в упадхи, а в упадке», сказал мне младший брат. Что же. Весьма допускаю. Упадок — это возращение к основе, тем паче, что никто не возвращается прежним. Вздрогнет секундная стрелка — и танки бросятся в бой. Мой младший брат не хочет знать об этом. Его бесит любая остановка, особенно если вы хотите оценить ситуацию. Он из тех безумных птеродактилей, кто даже падая продолжает махать конечностями, грызть асфальт и врезаться в преисподнюю. Насколько я понимаю, это и есть деградация.

Все дни, кроме субботы и воскресенья, я общаюсь с народом. Это действо начинается сразу за дверями подъезда. Ветер — всегда северный и всегда в лицо — вышибает длинную слезу. Я такой же, как все, но привлекаю внимание. Шагаю не в ногу. Что-то беспокойное умерло во мне, заглохло. Первые признаки этого состояния обнаружились прошлой весной. Я приехал на Байкал, где у меня есть крохотная дача, и стоя у самой воды смотрел на потрескавшийся лед.

Звериная свежесть апреля. Мощное, глубокое, едва уловимое приготовление плыло издалека, исподволь наполняя воздух. Никакого участия мысли — принудительного участия. Центробежная сила тепла размешивала запахи и звуки. Здесь я впервые почувствовал… Словно центр зарождающегося тайфуна находился во мне, где-то на уровне диафрагмы, и кроме тайфуна не было ничего. Страх — лишнее, подумал я.

Страх — это мысль, инородное тело, как будто однажды вам сделали операцию и забыли салфетку, и теперь вокруг нее нарастает плоть и жизнь, и гной, и кто-то умирает на заляпанной желчью простыни.

Уже много дней я пытаюсь как-то обозначить свое открытие. Придумать слово, заклинание, чтобы вызывать его из хаоса и тьмы. Последняя находка — Withouting. With-Out. Но почему все так понятно по-английски, по-китайски, по бушменски, только не по-русски? Счастливые жители Зелы. У них не было ни Гумилева, ни Бердява, ни многомудных духовнословописателей. Не пившие вод глубоких, морских, кои сколь не пей, обретешь только новую жажду, геморрой, простатит, цирроз печени, ожирение, сифилис, эгоизм, атеросклероз и синдром Альцгеймера.

Стою как заложник в театре, где нет ни крыши, ни стен. Да и сцены я не заметил. Тогда с чего я взял, что это театр?

Что бы то ни было, занавес открывается. Актеры свободны. Актеров ждет модный ресторан и приглашение на кинопробы. Всем спасибо, господа! Начинаем пьесу.

Есть несколько примет этого состояния — к примеру, звуки. Или точнее, вибрации. Во многих людях словно играет музыка; во мне царит ровный грохот. Тор, мой дед по 1D, напоминает о себе каждым ударом сердца.

Случается, все утихает, и тогда я опускаю руки и не знаю, жив я или нет. Мне безразлично все, что заставляет жить моих знакомых. Все или почти все, и эта приблизительность спасает или топит меня, я еще не разобрался. Я сам себе напоминаю актера на выслуге лет: он чувствует, что все изменилось, что все не так, но продолжает ломать комедию. Я заставляю себя думать, заставляю себя звучать, но во мне глухо как в танке. В танке, установленном на пьедестал в центре города, или отвезенном на кладбище. Разницы нет.

Покой и тишина… которые пока не внушают доверия.

Вы уже заметили: слова распадаются, фразы живут самостоятельной жизнью. Чтобы скрепить их неким наличным смыслом, мне придется уходить в такие дебри, что, если вы последуете за мной, вы не вернетесь. Я ничего не понимаю, особенно когда подумаю о будущем; менять ловитву на молитву не всегда легко. И может быть, железный грохот, о котором я упомянул выше, — это наказание, ведь я не могу вернуть прежнюю музыку, уродливую, но привычную, и остается только ритм, звучащий эхом. Эдик написал из Парижа: «Со мной происходит то же самое. Даже не Монпарнасе я словно инопланетянин. Видимо, я привез с собой эту типично русскую инфекцию — лица необщее выраженье. Однако при всей ее идиотичности есть в ней что-то положительное. Если не сгинуть в Армагеддоне и пройти по кладбищу в день воскрешения мертвых, тебя ждет примерно то же. Ты будешь как бельмо в глазу. Воскресшие кадавры тебя растерзают».

Ему хреново даже там, в городе, куда он так стремился.

Область несовпадений… В последнее время приходится думать о ней днем и ночью. «Сначала здесь, на планете, появились тела, и они были по-своему счастливы, как животные. То был золотой век. А потом в них вдохнули души, как заразу из других совершенных миров. Они, конечно, были супер, но не для этого места. Потому нам так погано». Это версия человека, невыносимо страдавшего от среды обитания. Его звали Кит. Мы работали в одной газете и часто просаживали получку в пивбаре. Кит жил в Предместье Блатнянского, в квартире жены, и ненавидел всех кого встречал на улице. Публика пригородов сводила Кита с ума. Он чувствовал себя будто в осаде. Ужас не покидал его даже дома: он постоянно ждал неурочного звонка в дверь, удара камня в стекло или взрыва бытового газа.

Однажды он пригласил меня на день рождения его супруги. Ольга могла навести тоску на кого угодно. С такими унылыми лицами рождаются только в местах с холодной среднегодовой температурой. Я шел к ним пребывая в дурных предчувствиях. Когда я вошел, Ольга уже была в последней стадии взвинченности. Ходила по квартире шагами цапли, дергала плечами будто пытаясь сбросить мужа с шеи, и норовила что-нибудь задеть на пути. После первых же рюмок Кит уже не мог говорить о чем-либо кроме этой паршивой окраины, от которой приходится так долго ехать в редакцию и вообще народ тут — сплошное говно, отметил он с козьей улыбкой.