Читаем Дворцовый переполох онлайн бесплатно

В жизни младшей родственницы королевской семьи есть два главных неудобства.

Во-первых, от тебя ждут поведения, привычного для особ королевской крови, а денег никто на это не ассигнует. Ты должна открывать торжества, целовать младенцев, ездить в Балморал[1], разодевшись, как подобает, должна носить шлейфы на свадьбах. А вот зарабатывать на жизнь как простые смертные нельзя! Например, как мне предстояло узнать в скором времени, королевским особам категорически не позволяется стоять за прилавком в косметическом отделе «Хэрродса»[2].

Когда я осмеливаюсь обратить внимание на такую несправедливость, мне тотчас же напоминают о том, что у меня в списке несправедливостей числится под номером два. Все уверены, что для девушки из рода Виндзоров существует только один достойный путь устроить свою судьбу — выйти замуж за отпрыска другого королевского дома. Похоже, их и сейчас в Европе полным-полно, хотя по-настоящему правящих монархов можно пересчитать по пальцам. И, кстати, в наше неспокойное время Виндзоры, даже самые незначительные родственники вроде меня, остаются лакомым кусочком для тех, кому нужен, пусть и слабый, союз с Британией. Я со всех сторон слышу, что мой долг — составить партию какому-нибудь пучеглазому, рахитичному полудурку со скошенным подбородком, но непременно королевской крови, и все ради того, чтобы установить дружественные связи с потенциальным врагом нашей страны. Кузина Аликс[3], бедняжка, так и поступила. Ее трагическая судьба послужила мне уроком.

Полагаю, прежде чем продолжать, надо представиться. Я — Виктория Джорджиана Шарлотта Евгения, дочь герцога Гленгаррийского и Раннохского. Друзья зовут меня просто Джорджи. Бабушка была самой некрасивой из дочерей королевы Виктории, и потому ей не удалось заполучить жениха ни из русского, ни из германского царствующего дома, за что я благодарна судьбе, и она, как я думаю, тоже. Вместо этого ее выдали за мрачного шотландского барона, которому старая королева пожаловала герцогство, лишь бы сбыть дурнушку с рук. В положенный срок бабуля добросовестно произвела на свет моего папеньку и только затем позволила себе поддаться болезням, которые возникают от кровосмешения и избытка свежего воздуха. Бабушку в живых я не застала, как не застала и шотландского жутковатого дедушку, хотя слуги клянутся, будто его неупокоенный дух блуждает по замку и по ночам играет на волынке (что странно, поскольку при жизни он играть на ней не умел). Когда я появилась на свет в нашем семейном замке Раннох, который всегда был еще неуютнее Балморала, папенька уже стал вторым герцогом и все свои силы тратил на прожигание фамильного состояния.

Он тоже в свою очередь исполнил долг и женился на дочери чрезвычайно корректного английского графа. Она родила ему моего братца, окинула взором безрадостные шотландские просторы, да и умерла. Заполучив наследника, папенька выкинул невообразимый курбет и снова женился — причем на актрисе, которая и стала моей матерью. В те времена молодежь вроде дядюшки Берти, ставшего впоследствии королем Эдуардом Седьмым, вовсю кутила с молоденькими актрисами. Такие интрижки не только позволялись, а даже приветствовались, но не браки! Однако, поскольку мама была доброй англиканкой из почтенной, хотя и скромной британской семьи, а над Европой уже сгущались свинцовые тучи Великой войны, пожениться влюбленным разрешили. Мама была представлена королеве Марии, и та заявила, что для уроженки Эссекса невеста на удивление хорошо воспитана.

Однако брак моих родителей оказался недолговечным. Даже менее жизнелюбивые и непоседливые леди, чем моя матушка, долго не выдерживали в замке Раннох. Да и кто выдержал бы! Заунывный вой ветра в высоченных каминных трубах, шотландская клеточка обоев в уборных — все это навевает беспросветную тоску, а то и вовсе сводит с ума. Удивительно, что мама вообще сколько-то вытерпела в замке. Подозреваю, что ей попросту нравилось быть герцогиней. И лишь осознав, что быть герцогиней означает по полгода прозябать в Шотландии, мама решилась на бунт. В первый раз это был аргентинский игрок в поло. Мне тогда было два года. Конечно, одним разом дело не ограничилось. Потом был француз-гонщик, трагически погибший в Монте-Карло, потом американский кинопродюсер, потом какой-то путешественник, а совсем недавно — немецкий, насколько я поняла, промышленник. С мамой я вижусь время от времени, когда она кометой проносится через Лондон по пути в другие края. Каждый раз слой косметики на ее лице становится все толще, шляпки все экстравагантнее и дороже, а сама она все отчаяннее цепляется за былую молодость и красоту, некогда сводившую мужчин с ума. При встрече мы чмокаем друг дружку в щечку, щебечем о погоде, нарядах и о том, когда я наконец выйду замуж. Больше похоже на чаепитие с чужим человеком.

К счастью, у меня была добрая нянюшка, потому в замке Раннох мне жилось хотя и одиноко, но не до ужаса тоскливо… Время от времени, когда маменька находила себе более-менее приличного мужа в какой-нибудь стране со здоровым климатом, меня отсылали к ней. Но все-таки моя мать не создана для материнства и к тому же на одном месте не засиживалась, поэтому замок Раннох стал для меня надежной гаванью, крепким тылом, пусть сумрачным и неуютным. Моего сводного брата по имени Хэмиш (более известного как Бинки) в нежном возрасте отослали в школу-интернат, где в обычае были холодный душ и пробежки ни свет ни заря — меры, совершенно необходимые для будущих лидеров нации. Вот и получилось, что брата я тоже едва знала. Как и отца, если уж на то пошло. После того, как мамин бунт стал достоянием общественности, отец отправился лечить разбитое сердце в Европу и колесил с одного курорта на другой, с вод на воды, от казино к казино, из Монте-Карло в Ниццу, пока в 1929 году не приключился печально известный обвал на бирже. Узнав, что он потерял остатки своего состояния, отец вернулся в Раннох, ушел далеко на болота и застрелился из охотничьего ружья, чем удивил всех, потому что стрелком он был никудышным.

Помню, как, получив известие о смерти отца, я изо всех сил старалась ощутить скорбь, но ничего не выходило. Я едва помнила его лицо. Я затосковала от мысли, что у меня не было и теперь уже не будет отца, который мог бы в трудную минуту стать моим советчиком и защитником. Страшно и тревожно было в девятнадцать лет оказаться предоставленной самой себе.

Бинки стал третьим герцогом, женился на скучной молодой особе с безупречной родословной и унаследовал замок Раннох. Меня тем временем отправили в швейцарский пансион, где я отлично проводила время в компании веселых подружек из числа сливок общества. Мы выучились бойко болтать по-французски, а больше почти ничему, разве что устраивать званые обеды, играть на фортепьяно и всегда держать спину прямо. В порядке дополнительных занятий спортом мы бегали курить за сторожку садовника и лазали через каменную ограду на свидания с лыжными инструкторами в местной закусочной.

К счастью, богатые родственники полностью оплатили мое обучение, что позволило мне оставаться в пансионе до того момента, пока меня не вывели в свет и не представили ко двору. На случай, если кто-то не знает, объясню: все девушки из приличных семей должны по достижении определенного возраста дебютировать в свете, то есть посещать балы, званые вечера и прочие развлечения, где их знакомят с молодыми людьми и официально представляют ко двору. Это такой способ вежливо объявить миру: «Смотрите, вот она, наша красавица! А теперь, ради бога, друзья, возьмите ее замуж и снимите эту обузу с нашей шеи».

Мой «выход в свет» — слишком громкое название для череды унылых танцулек, закончившейся балом в замке Раннох, который пришелся на охотничий сезон. Молодые люди, набегавшись за куропатками, валились к вечеру с ног, им было не до танцев. Мало кто из них знал шотландские пляски, которые полагалось танцевать у нас в замке, а звуки волынки, доносившиеся на заре с северной башни, заставили нескольких кавалеров буквально на следующий день вспомнить о неотложных делах и срочно отбыть в Лондон. Нужно ли говорить, что ни одного достойного предложения руки и сердца не последовало, и вот в двадцать один год я поймала себя на том, что до сих пор торчу в замке Раннох и понятия не имею, как жить дальше.

He знаю, часто ли мысль, которая коренным образом изменяет жизнь, приходит в голову в уборной? Должна сказать, что уборные в замке Раннох совсем не похожи на тесные закутки в обычных домах. Они здесь просторные, гулкие, с высоченными потолками, обоями в шотландскую клетку и старыми трубами, которые шипят, стонут, клацают и уже не раз были причиной сердечных приступов, а также случаев внезапного помешательства. Однажды обезумевший от страха гость сиганул из окошка в замковый ров. Да, кстати, окна в наших туалетах всегда открыты. Такова традиция замка Раннох.

Даже в лучшие времена замок не мог считаться уютным местом. Он расположен под огромной черной скалой, возвышающейся над берегом черного озера, а от сильных ветров его защищает темный и мрачный лес. Даже Вордсворт[4], заехавший в замок в пору своих странствий, не сумел выжать из себя ничего поэтического кроме двух строчек на клочке бумаги, который потом нашли в мусорной корзинке.

Сейчас замок переживал далеко не лучшие времена. Стоял апрель, и повсюду, но только не у нас, расцвели нарциссы, яблони, вишни и «пасхальные шляпки»[5]. А в Раннохе шел снег — и отнюдь не прелестный легкий снежок, как в Швейцарии, а мокрые, тяжелые хлопья, которые липнут к одежде, так что мгновенно замерзаешь. Я целыми днями не выходила из дома. Мой братец Бинки еще со школьных времен был приучен к прогулкам в любую погоду и каждое утро упрямо разгуливал по окрестностям. Домой Бинки возвращался похожий на жутковатого снеговика, так что его сын Гектор, в домашнем обиходе известный как Пончик, при виде отца ударялся в слезы и звал няню.

В такую погоду лучше всего взять хорошую книжку и свернуться клубочком у пылающего очага. К сожалению, моя невестка, которую обычно называли Хилли, а за глаза — Занудой, решила экономить и не позволяла класть в камин больше одного полена. Экономия выходила неправильная, о чем я не уставала твердить Хилли. Деревья в нашем лесу то и дело валило ветром — дров было сколько угодно. Но Зануда помешалась на экономии. Как же, в мире тяжелые времена, надо подавать хороший пример простым людям. Видимо, поэтому вместо яичницы с беконом в замке на завтрак подавали овсянку. А однажды на десерт после ужина подали обыкновенные печеные бобы. «Как ужасно жить», — записала я по этому поводу в дневнике. Я постоянно строчила в дневнике. Я знала, мне нужно чем-нибудь заняться. Я просто изнывала от безделья, но Зануда каждый день напоминала мне, что я как-никак из королевского семейства, пусть и дальняя родственница, и должна себя вести соответствующе. Взгляд ее ясно предупреждал: тебя только отпусти в «Вулвортс»[6] без присмотра, и ты или забеременеешь, или пойдешь плясать нагишом на газоне.

Видимо, долг мой состоял только в том, чтобы сидеть и ждать, ждать, ждать, пока мне найдут подходящую партию. Тоска ужасная.

Не знаю, долго ли мне пришлось бы томиться в ожидании своей судьбы, но однажды апрельским днем, сидя в туалете и заслоняясь от пронизывающего сквозняка журналом «Лошади и гончие», я услышала сквозь яростный вой ветра голоса. Как я уже говорила, канализационные трубы в Раннохе, установленные через много веков после постройки замка, проложены весьма своеобразно, так что можно услышать разговор, который идет на несколько этажей ниже. Возможно, именно этим явлением объяснялись приступы помешательства, которые порой накрывали даже самых крепких духом гостей. Я-то с младенчества привыкла к голосам в трубах и даже извлекала из этого явления немалую выгоду, подслушивая то, что мне слышать не полагалось. Другое дело человек непривычный: когда сидишь в холодном туалете и видишь за окном безлюдные горы, а на стенках унылую шотландку, и тут еще в трубах загудят непонятно чьи голоса — немудрено потерять голову.

— Чего-чего от нас хочет королева? — визгливо воскликнула Зануда.

Одной этой фразы было довольно, чтобы я выпрямилась и навострила уши. Сплетни о королевском семействе мне всегда были интересны, а уж чтобы Хилли взвизгнула от ужаса — это было на нее совсем не похоже.

— Только на уикенд, Хилли.

— Бинки, пожалуйста, воздержись от этих вульгарных американских словечек. Они у тебя то и дело проскакивают. Еще немного — и ты приучишь Пончика говорить «зала» вместо «гостиная» и «подземка» вместо «метро»![7]

— Боже упаси, Хилли. Просто мне кажется, что слово «уикенд» такое удобное, разве нет? У нас ведь нет слова, которое обозначало бы сразу пятницу, субботу и воскресенье?

— Но оно предполагает, будто мы зависим от рабочей недели, а мы от нее совершенно не зависим!

И не пытайся сменить тему. По-моему, это неимоверная дерзость со стороны ее величества.

— Она просто хочет помочь. Нужно ведь что-то сделать для Джорджи.

Теперь я затаила дыхание, ловя каждое слово.